Волчье кладбище

– У нас не будет времени на домашнее задание, – попытался увильнуть я.

– У вас до рассвета вся ночь, Гарфилд. Вы и не такое успевали. – Дарт вновь улыбнулся.

Ну, будь по-твоему, антихрист! Придёт и для тебя время отмщения!

Я взял перо и принялся выводить абсурдное утверждение раз за разом. Адам повременил, думая о чём-то. Шишка на лбу красовалась, как третий глаз.

Я портил пятый или шестой лист, когда в кабинет вошёл Кочински, взмокший, как после часового матча. Шмекенбехерские ходики с кукушкой поприветствовали проректора, звякнув половину девятого.

– Завтра, – сказал он, тяжело дыша. – Министр будет у нас завтра.

– Прибудет к обеду. Пьеса! С чёртовой пьесой что?

– Ничего не готово, сэр. Это невозможно…

– Собирай репетицию, Дарт! Всех, немедленно… Где Тео?

– Понятия не имею, – устало признался Дарт. – Милек, я хотел поговорить о нём…

Кочински бросил на нас недовольный взгляд, словно знал уже, чем мы тут занимаемся, и коротко сказал:

Могли бы и в кабинете остаться, потому что дверь, как и всё у Дарта, была неважного качества. Мы с Адамом прекрасно слышали каждое слово.

– Грант серьёзный, без него Роданфорду будет тяжело начинать летний семестр, – сказал Дарт.

Кочински не ответил.

– То, что происходит здесь, не сможет оставаться лишь в этих стенах надолго. Если завтра ещё что-то произойдёт…

– Не говори так… Тео не посмеет сорвать спектакль… – сказал Кочински. – Он играет мученика, он будет стараться, Дарт, будет всю ночь репетировать.

– Что тебе важнее, Милек? – вдруг сурово произнёс Дарт, словно отчитывал одного из студентов.

Мы сидели тише воды.

– Не дать пойти прахом Роданфорду, доказать отцу свою состоятельность… – Дарт помолчал, – или скрыть причуды одного распоясавшегося студента?

Я открыл рот, но Адам пнул меня, не дав сказать. Дилемма, которую я наполовину мог пропустить через себя – сам был в контрах с отцом и сам стремился к независимости, – должна была разрешиться этой ночью. Какой-то замшелый министр держал в руках конверт со значительной суммой и судьбой Роданфорда. Для него самого, небось, эти деньги мало что значили. Всё равно что отец мне не давал на самолёт, хотя если б дал, не обеднел бы.

Все осознавали мягкотелость Кочински, понимали, к какому краху вели его неуверенные решения. А тут ещё мы с нашими ночными гуляниями бессовестно подливали масла в костёр, на котором коптился проректор.

Кочински мучительно вздохнул.

– Мой сын для меня важнее. И только он. Я слишком много поставил на карту, слишком… Всё!

– Ты слишком далеко зашёл со вседозволенностью, Милек. Должны же быть и для него какие-то рамки!

– Не выводи меня, Дарт! Не выводи.