Зловещее наследство

Я рано выеду верхом взглянуть, подходящий ли день, а ты встретишь меня на опушке леса около большого дуба в… скажем, в девять часов. Ты время по часам читаешь?

— Я могу спросить у папы.

— Нет, дуралей, этого ты не должен делать! Когда служанки начнут убирать со стола после завтрака, ты незаметно уйдешь. Никто не должен тебя видеть, запомни! Мы скоро вернемся, так что никому не нужно что-либо знать.

— Я сделаю так, как ты говоришь, — заверил Маттиас.

— Можно я завтра съезжу в Кристианию? В последний раз, когда мы были там я приглядел прекрасную брошь в лавке у серебряных дел мастера.

Я очень хочу купить ее и подарить бабушке Лив, чтобы она выглядела нарядной в церкви ко дню смерти Олава Святого.

Сам же Колгрим презирал церковные службы. Иногда он вынужден был ходить в церковь, но чаще изобретал какую-нибудь уважительную причину и оставался дома.

Таральд, тронутый заботой сына, сказал:

— Но у тебя, Колгрим, нет денег для этого?

— Я накопил, — заявил сын с таинственной улыбкой.

— Храни меня Бог, это не плохо! Но тебе не следует ехать одному. Может быть, я освобожусь…

— Отец, мне уже двенадцать лет! Ты знаешь, на лошади я держусь хорошо, а воров и мошенников я обойду.

Да, Таральд был уверен в этом. И он неохотно, но сдался.

На следующее утро Колгрим, махнув на прощание рукой провожавшим, двинулся по дороге в Кристианию.

Как только он почувствовал, что его уже не видят из Гростенсхольма, он свернул с дороги и поехал по скрытым от глаз тропинкам, двигаясь полукругом по местности.

Спустя некоторое время он сидел на лошади рядом с большим дубом и наблюдал, как маленький мальчик, стремясь придти вовремя, переходит луг, пробираясь через высокую траву.

На сердце Колгрима опустилось огромное и холодное спокойствие.

— Я все сделал, как ты велел, — прошептал Маттиас запыхавшись. — Никто меня не видел. Но я немного испугался, когда услышал, что ты уехал в Кристианию, подумал, что не встречу тебя здесь. Но ты оказался на месте, — радостно произнес он. Вдруг лицо его снова омрачилось: — Но мне не нравится обманывать маму.

— Она спрашивала? — резко воскликнул Колгрим.

— Нет. Но промолчать — это то же, что и соврать, у меня такое чувство.

Колгрим никогда не испытывал подобных угрызений совести и не понял брата.

Не беспокоился он и о своей мачехе, Ирье, которая всегда стремилась относиться к нему с такой же любовью, как и к своему родному сыну Маттиасу.

— Мы недолго пробудем здесь, они ничего не заметят. Садись сзади меня!

С трудом взгромоздился Маттиас на лошадь, и Колгрим развернул ее.

Как все младшие братья, Маттиас обожал своего старшего брата. Он был для него героем, знавшим и умевшим все на свете. Такое поклонение Колгрим принимал с некоторой гордостью, но и с презрением.