Дорога в Китеж

 – Скажите, научите, как мне поступить?

– А очень просто, – перешел на обычный, разговорный тон Победоносцев. – Обратиться к народу с заявлением твердым, не допускающим никакого двоемыслия. С Манифестом о незыблемости самодержавия. Это ободрит всех благонамеренных прямых людей, которых, слава Богу, на Руси немало, но которые сейчас пребывают в растерянности, не зная, чего ожидать. Берите перо, ваше величество. Подписывайте. На вензельную бумагу перебелят после, ваш секретарь распорядится. А сейчас пошлите копии Манифеста всем членам правительства – не для обсуждения, а для принятия к сведению.

Государь обернулся, взял из руки Воронина перо, уже с чернилами, и размашисто подписал.

«И всё? Так просто?» – не верил своим глазам Вика.

С точки зрения законов Российской империи всё было совершенно легитимно. Высочайший манифест потому и называется высочайшим, что исходит лично от государя. Лорис со всеми своими министрами, Государственным Советом и Сенатом ничего тут поделать не смогут.

– Скажу вам, как Моисей Иисусу Навину: «Мужайся и крепися, не бойся, не ужасайся, не устрашайся от лица их», – проникновенно обратился к царю обер-прокурор. – Завтра же утром министры будут у вас. Не для того, чтобы протестовать. Манифест уже подписан, царская воля высказана. Они примчатся угрожать своей отставкой, ибо при новом политическом курсе господам либералам в правительстве делать нечего. Не вступайте с ними в объяснения. Просто подпишите их прошения. Найдем других людей, истинно русских. Ваших преданных слуг. Ах, государь! После долгой либеральной зимы наконец наступит весна! – Голос снова сделался звонок, взор мечтательно устремился вдаль. – Россия укрепится, ободрится, успокоится! И вы перестанете тревожиться за будущее ваших детей и внуков. Призрак Террора и революции навсегда растает!

Великий ум, великий, с благоговением думал Виктор Аполлонович. Сначала запугал, потом потомил одиночеством, а в конце бросил спасательный круг, да нарисовал на небе сияющую радугу.

Больше в Гатчине действительному статскому советнику делать было нечего. Константин Петрович разрешил помощнику ехать домой и сюда больше не возвращаться.

– Теперь вы тут не нужны. С государем буду находиться я. Здесь и переночую, чтобы завтра быть при его величестве, когда нагрянут Лорис и прочие. Затем, в пять часов пополудни, извольте явиться ко мне в Синод. А до того времени отдохните. Его величеству я скажу, что ваша служба здесь окончена.

Уговаривать Воронина не пришлось. Из тоскливого гатчинского заточения он вырвался с радостью.

Ехал в поезде – предвкушал, как проведет ночь в своей постели, с любимой женой.