Дорога в Китеж

Когда пригревает солнце, внизу тает снег, вылезают подснежники, появляются почки-листочки. Всё прет из земли само собой. Россия задубела от холода, а наш Коко – он солнечный, теплый.

– Что ты отмалчиваешься? – обернулся Эжен к Воронину.

Тот был хмур, ответил сквозь зубы:

– Я всё про Упыря думаю, не могу успокоиться. «Победоносная война»!.. – Лощеный Вика свирепо, по-площадному выругался. – «Обычный порядок»! «Спокойный чай по средам!». – Он задохнулся. – Ненавижу! Ничего не понял, ничему не научился! Утащит за собой на тот свет сто или двести тысяч живых душ, развалит, разорит страну. Потом не расхлебаем. – И вполголоса прибавил: – Если только не сыщутся…

– Кто? – наклонился к нему Эжен. – Кто сыщется?

– Никто, – буркнул Вика и вконец разозлился: – Давайте помолчим, а? Заразились у дурочки Санни болтливостью и бубубу, бубубу!

После этого взрыва разговор, конечно, прервался. В Петербург возвращались молча.

Первым высадили Воронцова, жившего у Египетского моста.

Едва Эжен сошел, Арамис будто очнулся.

– А вот теперь давайте поговорим, – быстро сказал он. – При его сиятельстве не хотел. Слишком уж оно… сиятельное. Возник у меня… один прожект. Большущий, вроде Трансроссийской железной дороги.

Покосился на сутулую спину кучера.

– Нет. Давайте у вас. Так надежней будет.

– Эка заинтриговал, – сказал Портос, а Ларцев не сказал ничего – просто кивнул.

На квартире у Питовранова, лихорадочно блестя глазами, Воронин начал вот с чего:

– Вся конструкция российской власти держится на одном болте, имя которому Николай. Тресни этот болт, и вся чушь рассыплется. Настанет время Коко. Наше время.

– Не шибко свежая мысль, – удивился Михаил Гаврилович. – Понятно, что все передовые люди ждут не дождутся, когда Упырь сдохнет. В чем состоит твой прожект?

– В том, чтобы не ждать, – отрезал Арамис.

– В решительные минуты истории все решают решительные люди. Как в марте 1801-го, когда несколько решительных людей прикончили полоумного папашу нашего Упыря. Сейчас как раз март. Хороший месяц для больших дел. Вспомните Цезаря.

У Мишеля с носа сползли очки.

– Я его ненавижу, всей душой, всем своим существом, – жарко заговорил Воронин. – Не как человека. Мне плевать, какой он человек. Я его ненавижу как губителя государства. Как смертельную болезнь, иссушающую Россию. А ты, Мишель, разве ты не чувствуешь к нему ненависти?

Питовранов сдвинул брови.

– Я-то? Давайте я вам историю расскажу. Про одного моего приятеля. Я с ним подружился в свою первую петербургскую зиму, еще до вас с Эженом. Рыскал повсюду, приглядывался к питерской жизни, всё мне было любопытно. Побывал в одном доме, где читали вслух умные книжки и вели разговоры, по тогдашней моей дурости они показались мне скучными.