Дорога в Китеж

Какое невезение!

Непонятно, к чему относилось последнее – к злосчастной судьбе лакея или к судьбе отечества.

Михаил Гаврилович наблюдал за жуткой сценой, борясь со все усиливающимся головокружением. Когда он увидел, что неподвижное тело накрывают снятой со стола скатертью, верчение стало бешеным. Мишель покачнулся, ветка под ним треснула и обломилась – он едва успел ухватиться за ствол и упереться ногой в нарост на коре.

Здоровенный сук полетел вниз, с грохотом ударился о землю.

Конвойные по-собачьи повернули головы и разом, дружно, кинулись к дубу.

Воронин странно рассмеялся.

– А вот это конец. Узнают, что Мишель был на кухне, сопоставят одно с другим, проверят чай… Висеть подвескам королевы на виселице.

«Как хорошо, что я не стал ничего говорить Корнелии», – подумал он и закрыл глаза.

Послышался треск, глухой звук удара.

Это спрыгнул с высоты Ларцев. Приземлился на четвереньки. Выпрямился.

Казаки закричали, побежали быстрей. Кто-то рванул из ножен шашку, кто-то кинжал.

– Залезьте повыше. Сидите тихо, – велел Адриан Дмитриевич, не задирая головы. – Авось не заметят. Один я попадусь – пустое, зевака. Захотелось на царя поглядеть. Втроем угодим – будет заговор.

– Ты же самовольный, из ссылки! – с дрожанием в голосе сказал Мишель, проклиная свою медвежью неуклюжесть.

– Ничего. Дальше Сибири не отправят, а я и так оттуда. Да прячьтесь вы!

И быстро пошел навстречу царским телохранителям, издали показывая пустые руки.

На него налетели, сбили с ног, стали выворачивать локти. Потом, согнув чуть не до земли, потащили прочь.

– Станут бить – не выдаст? – спросил Арамис и сам себе ответил: – Никогда. Эх, каков был молодец… Всем Д’Артаньянам Д’Артаньян.

«Либеробесы» и «мракобесы»

У председателя Государственного Совета великого князя Константина Николаевича, в Мраморном дворце, отмечали юбилей приснопамятного клуба «Перанус», в котором зародились смелые идеи, преобразившие Россию. Дама присутствовала только одна, о ней позже. Все остальные были мужчины самого золотого возраста, приходящегося на периферию пятидесятилетия, когда ум, силы и деловые возможности состоявшегося человека находятся в зените.

Большинство собравшихся относились к той общественной категории, которую принято именовать «большими людьми». В передовых кругах их еще называли «цветом нации» и даже «воинами света». Правда, в противоположном лагере бытовало иное прозвание: «либеробесы», поскольку прежние «константиновцы», выходцы из Морского министерства, представляли собой ядро либеральной партии. Последнее слово, конечно, употреблялось условно, поскольку никаких формальных партий в самодержавной империи существовать не могло. До парламентов и выборов реформы не дошли.