Дорогой Джон

Объяснив ситуацию директору лечебницы, я съездил домой и привез ворох всяких мелочей, жалея, что мало знаю своего отца, но постаравшись выбрать дорогие ему вещицы.

Несмотря на мои уговоры, папа по-прежнему сидел, оцепенев от страха, и вид его широко распахнутых от ужаса глаз надрывал сердце. Я то и дело отгонял мысль, что убиваю отца. Я сидел рядом с ним на кровати, зная, что через несколько часов нужно ехать в аэропорт.

— Пап, все будет хорошо, — повторял я. — Здесь о тебе будут заботиться.

Его руки дрожали по-прежнему.

— О'кей, — сказал он едва слышно. На мои глаза навернулись слезы.

— Пап, я хочу тебе кое-то сказать. — Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Ты должен знать, что ты самый лучший папа на свете. Только прекрасный отец мог ужиться с таким засранцем, как я.

Папа не ответил. Мы сидели в тишине, и я чувствовал, как рвутся наружу давно копившиеся признания, слова, к которым я шел всю жизнь.

— Я говорю правду, пап. Ты уж прости меня, что я себя так дерьмово вел, уделял тебе мало внимания. Ты самый лучший человек из всех, кого я когда-либо знал. Ты единственный никогда не сердился на меня, не судил мои поступки и каким-то образом научил в жизни большему, чем любой сын может желать. Я никак не могу сейчас остаться. На душе у меня очень скверно, что я с тобой так поступаю, но я боюсь за тебя, пап, и не знаю, как быть иначе.

Словно со стороны я слышал свой голос, ставший вдруг хриплым и неровным, и ничего так не хотел, как почувствовать на плечах папину руку.

— О'кей, — наконец сказал он. Я невольно улыбнулся.

— Пап, я тебя люблю.

На это отец всегда знал, что ответить, ведь это было частью заведенного порядка.

— Я тебя тоже люблю, Джон.

Я крепко обнял отца, поднялся и подал ему свежий выпуск «Бюллетеня». Дойдя до двери, я обернулся.

Впервые после приезда в лечебницу папа немного успокоился. Он поднес листок поближе к глазам и начал читать, шевеля губами. Я долго-долго смотрел на отца, стараясь до мельчайших черточек запомнить дорогой мне образ.

Это был последний раз, когда я видел отца живым.

Через семь недель отец умер, и мне дали срочный отпуск — съездить на похороны.

Я почти не помню перелет в Штаты. Все, на что меня хватало, — смотреть в окошко на бесформенную серую массу океана в тысяче футов подо мной и жалеть, что меня не было рядом с отцом в его последние минуты. Я не побрился, не принял душ и даже не переодевался с того момента, как мне сообщили печальную новость, словно вести себя как обычно, соблюдая условности, значило смириться с тем, что отца не стало.

В аэропорту и по дороге домой я чувствовал глухой гнев, глядя на городских обывателей, спешивших по своим делам. В отличие от них я был совершенно выбит из колеи.

Добравшись домой, я вспомнил, что все поотключал два месяца назад.