Если бы меня спросили снова

— Намного хуже. Честное слово, ты можешь рассказать мне что угодно. Мне важно знать, что ты чувствовала, почему поступила так, а не иначе. Но ещё важнее это для тебя, а я единственный человек, который может помочь тебе это прожить и забыть. Потому что, как ни крути, это касается только нас: меня и тебя. И никого больше.

— Это касается не только нас, — покачала головой Ирка. — И вряд ли я смогу, Вадим.

— Если не ты, то кто тогда сможет? — тепло улыбнулся он.

— Да, именно так и говорит моя мама. Только мне будет больно, а тебе ещё больнее.

— Порой иначе нельзя, — погладил он её пальцы. И снова ни хрена не дружески.

Мягко, ласково, настойчиво.

— А нельзя как-то, — забрала Ирка руку. — Ну, без этого?

— Без откровенности? — уточнил Вадим.

Да, с откровенностью у неё всегда было туго. Ирка никогда к ней особо не стремилась без нужды. Хотя сейчас нужда явно была. Без откровенности они не сдвинутся с места, чтобы отпустить друг друга и остаться друзьями. Боль связывает крепче любви. И пока они от неё не избавятся, так и будут ходить по кругу, как привязанные.

— Да, без откровенности, — ответила Ирка.

— Нет, нельзя, — просто и убедительно ответил Вадим. — Ладно, вечеринку оставим на потом. Давай начнём с простого. Что сказал тебе мой отец в аэропорту?

— А вино здесь без ограничений? — допила она до дна очередной бокал.

— Думаешь, нам понадобится ещё?

— Думаю, не всё ты хотел бы слышать.

— Я помню, как ты сказала: «Нельзя вываливать откровенность как груду камней, из-под которых не выбраться». И, конечно, кое-что я тоже хотел бы скрыть. Но кое-что мне жизненно необходимо знать. Ир, что сказал тебе мой отец? — смотрел он на неё в упор.

— Он пожелал нам счастливого пути, — невозмутимо пожала плечами Ирка.

Это была правда. Именно это Борис Воскресенский и сказал, когда обнял её посреди зала у всех на виду, погладил по спине: «Счастливого пути!». А ещё…

— Когда ты его найдёшь или не найдёшь, — сказал Ирке Борис Воскресенский. — Когда узнаешь всё, что хочешь знать или чего знать не хочешь. Когда тебе будет так плохо или так хорошо, что захочется переспать с Вадиком, не делай этого, моя упрямая ведьмочка. Лучше осчастливь какого-нибудь чумазого сомалийца.

— Это почему же? — усмехнулась она.

— Его ты забудешь без проблем. И не будешь из-за этого страдать.

— А если я не хочу спать с чумазым сомалийцем? — спросила Ирка, хотя должна была, конечно, спросить: «А почему я должна страдать из-за секса с Вадиком?», вернее, она должна была спросить: «С чего ты взял, что я вообще собираюсь с ним спать?»

— Тогда не спи ни с кем, — улыбнулся Воскресенский. — Я буду тебя ждать.

— Вы все будете, — усмехнулась Ирка. — И Риша, и Андрей, и мама.

— Нет, — покачал головой Борис Воскресенский. — Я.

Он больше не добавил ни слова. А вот Ирка добавила.