Голубка

Ведь должен же он когда-нибудь кончиться!

Генерал пытался вести поиски по каким-то своим каналам, но все осложнял сгоревший архив. Поиски, как догадывалась Татьяна Ивановна, ни к чему утешительному не приводили, и это обстоятельство добавляло в характер некогда уравновешенного, степенного генерала несвойственную ему раздражительность.

Тянулось это долго, бесконечно долго. Татьяна Ивановна ездила по воскресеньям в Загорск и просила Николая Чудотворца о помощи. Однажды она проснулась утром и поняла: что-то изменилось. Словно на небосводе отодвинулась в сторону тяжелая свинцовая туча.

Муж сидел на кухне со своим вечным мельхиоровым подстаканником, помешивал чай и смотрел в окно.

Москва просыпалась. Пролитый ночью дождик оставил следы на асфальте двора. По карнизу соседского дома ходили голуби.

– Посиди со мной, мать, – неожиданно попросил он.

Татьяна Ивановна подвинула табуретку, села. Посмотрела на мужа. Оказалось, что давно уже так близко не видела его лица. Правую щеку прорезала складка, которой она раньше не замечала. И под глазами кожа собралась в мешочки, а глаза все в красных прожилках от бессонницы. Он крутил стакан в руках, не зная, как выразить то, что копилось, теснилось и что он хорошо понимал, а сказать не получалось.

Он взял ее деревенскую, когда ее отца забрали «за саботаж», а мать умерла, не выдержав горя. И сам это негласное правило установил: родителей не упоминать. И она ведь никогда о них не заговаривала, бедняжка. Только иногда с Клавой, своей двоюродной сестрой, потихоньку шептались, вспоминали.

Старалась Таньча, из кожи лезла, лепила из себя даму. Вылепила. Какой с нее спрос? Да и кто он такой, чтобы спрашивать с нее? Что он сам-то, безгрешен? Всегда ли был справедлив, чиста ли совесть?

Нет, не чиста. Всякое было в жизни. И в том, что с дочерью случилось, есть и его вина.

Выплыла из глубин памяти ее фигурка, закутанная в шаль. Ему бы повнимательнее к дочке-то, а он мыслями уже в Европе был, внедрял свой знаменитый проект. Теперь вот расхлебывай.

Лерка тогда такими глазами на него смотрела, а он про медаль… Тогда это казалось важным. А теперь? Теперь это совсем не важно. Сейчас бы внучка в институт бегала, наполнила бы квартиру смехом, молодой суетой. И они бы с Таньчей помолодели, глядишь…

Но когда было сорок, разве об этом думалось? Не может он винить Таньчу, он должен найти в себе силы принять все как есть и не мучить жену, поддержать ее. Потому что они – одно.

Вот об этом-то и попытался сказать ясным весенним утром генерал Подольский своей жене. И хоть слова его были немного корявы, она поняла, она впитала в себя весь смысл этого утреннего чаепития с благодарностью.