История одного замужества

…За ужином в «Кувшинках» царило молчание, которое можно было бы назвать зловещим, если бы оно не было просто настороженным. Здесь часы тикали подозрительно, таинственно, приглушенно: тонк-тинк-тонк. Все, кто сидел за столом, думали только о бедной девушке, которую нашли среди камышей. Наконец Павел бросил бомбу.

– Если бы Иван Иванович хорошо знал свое дело, этого бы не случилось, – объявил он, упрямо выпятив челюсть.

– О чем это вы? – довольно сухо осведомилась Амалия. Баронесса Корф еще тяжелее, чем молодой следователь, переживала их поражение.

– Если бы он арестовал того человека в саду, – сердито проговорил Павел, – Дуняша осталась бы жить. Но Иван Иванович медлил, и вот…

– Давайте не будем кидаться обвинениями, – попросил Ободовский. – Прежде всего, если горничная поняла, кто убийца, ей следовало сразу же сказать об этом Игнатову. Правильно я говорю?

– Ну допустим, – нехотя признал Колбасин. – Но к чему вы все же ведете?

– А вот к чему: ее молчание – тоже преступление, а если она действительно захотела шантажировать убийцу, то преступление вдвойне.

– То есть, если я правильно понял, вы оправдываете того, кто лишил ее жизни? – колюче осведомился Серж.

– Вовсе нет, но если все было именно так, как я говорю, получается, что своими действиями она в некоторой степени спровоцировала преступника. Вы не согласны?

– Все это очень странно, – задумчиво уронила Амалия. – Я вот что имею в виду: у Дуняши была репутация девушки, у которой язык без костей. Как так могло получиться, что она поняла, кто убийца, и никому не проболталась? Ни единому человеку?

Теперь все глаза были устремлены на нее.

– Вы уверены, что она никому ничего не сказала? – недоверчиво спросил Серж.

– Иван Иванович опросил всех, с кем она общалась, и ответы вполне категоричны. Дуняша все время возвращалась к убийству, но ни словом, ни намеком не дала понять, что знает, кто его совершил. И вот это уже необычно.

– Театральное амплуа, – пробормотал Колбасин.

– Папа, ты это о чем? – удивился Павел.

– О том, что на сцене мы нередко видим определенное упрощение, – отозвался режиссер. – Скупец у нас всегда скупой, щеголь думает только об одежде и больше ни о чем ином, а на самом деле все ведь не так.

У скупца может случиться порыв щедрости, щеголь может хорошо разбираться в искусстве или литературе, а самый болтливый человек предпочтет хранить при себе то, что имеет для него первостепенное значение. Теперь, когда я вспоминаю бедную Дуняшу, – продолжал он, – мне почему-то кажется, что она была девушкой очень себе на уме, а болтливость и все прочие черты характера шли уже следом за этим.