Кайа. История про одолженную жизнь (том Пятый, часть Первая) (СИ)

Но обязательно потом, ибо без его дозволения и содействия у меня вряд ли что-нибудь получится, ведь Кайа — «фигура», не способная «ходить» по собственной воле.

По крайней мере, каждый раз, когда ей этого захочется, а посему…

— Однажды, хотя этот день может никогда не наступить, я попрошу тебя, отец, помочь в одном деле огромной для меня важности…

Короче говоря, фразочку я таки «ввернул», хотя, конечно, и не буква в букву.

И вот авто со мной снова проезжает через главные ворота имения графа Генриха Карловича Блумфельдта и его Семьи, над которыми все также бдит огромный позолоченный двуглавый орел.

И снова мы не спеша катим по широкой липовой аллее к поистине грандиозному дворцу с реющим над ним имперским стягом.

Сняв перчатку и вытянув левую руку, я растопырил пальцы, все четыре с половиной…

Искалеченная кисть, совершенно не дрожит. Мне удалось добиться поистине выдающегося внешнего спокойствия, но вот внутри себя я…

Мое призвание — торчать в опостылевшем офисе и попивать давно уже остывший кофе, создавая различные компьютерные математические модели, а не корчить из себя «супер-пупер» хакера, аналитика и полевого агента (в одном флаконе) некой разведслужбы!

Впрочем, а разве Вселенная когда-либо спрашивала моего мнения о том, чего я хочу…?

Я перевел взгляд со дворца на хмурое зимнее Петербургское небо.

Да, пожалуй, разок спросила…

Спросила, хочешь ли ты, Дмитрий Николаевич…ты, Кайа…жить?

И я ответил, помнится, что да. Хочу. Очень хочу!

— Волнуешься, милая? — поинтересовалась едущая вместе со мной тетка, беря мою правую руку и успокаивающе поглаживая по кисти.

Дождавшись, когда я закончу свой визит в клинику к приемному отцу, мой шофер заехал в еще одно владение Филатовых, где и принял «на борт» эту мою родственницу, переселенную туда из основного Петербургского особняка до тех пор, пока его не очистят от возможных остаточных следов «подарка» для матушки и моего братца.

А ведь коробочка с микросхемами памяти, пускай даже и надежно спрятанная, все еще остается там, в особняке…

Прикрыв глаза, я отрицательно помотал головой. Нет, мол, не волнуюсь.

— И это правильно! — ответила сама явно разволновавшаяся родственница.

Собственно, волноваться было отчего, даже без учета тех секретов, которые мне удалось добыть во время Рождественского приема.

Юлию…ту самую Юлию, еще одну мою родственницу, ответственную за многие злоключения, произошедшие со мной в Пансионе, а заодно и близкую подругу Государыни…за найденный в ее сумочке небезынтересный видеофон, любезно подкинутый туда мной, уважаемый Генрих Карлович отделал так, что она еще долго проваляется в постели.

Так говорят, по крайней мере, хотя с прошлого раза лично я ее больше не видел.