Кайа. История про одолженную жизнь (том Пятый, часть Первая) (СИ)

 — Мне очень жаль, что я оказалась вынуждена стрелять в барышню Вениаминову…

— Нет, я не ее имею в виду. — совершенно спокойным тоном прервал меня царь. — Не ее, а вот это…

Государь отдал короткую голосовую команду и стена позади меня, оказавшаяся громадным дисплеем, начала демонстрировать старый дом на окраине одной из деревень в Московской губернии, а также предателя Лискина, его несчастную супругу и меня, помимо прочих…

По моему позвоночнику пронесся электрический разряд, на мгновение-другое лишивший возможности дышать!

«Есть мнение, что в следующий раз, когда „одна барышня“ решит отколоть очередной номер, ей не следует выпускать из виду того факта, что весьма пристально бдят не только за ней, но также и за бдящими за ней…». — мне вспомнились слова Ядвиги.

И правда, об этом следует всегда помнить, вот только, похоже, уже поздно…

— Виртуальная запись не подделка? Ты действительно была там и тогда? — все тем же спокойным тоном поинтересовался он.

Я перевел взгляд с дисплея на пол.

Неважно сейчас, откуда у него эта запись.

— Нет, Ваше Императорское Величество… — ощущая, с какой бешеной скоростью колотится мое сердце, сумев, однако, не покраснеть и не побелеть, ровным тоном ответил я, все также не глядя на него.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — Государь повысил голос, а затем, успокоившись, уточнил. — То есть, на записи все-таки не ты?

Признавать подобное перед этим человеком не хочется категорически, но есть уверенность, что если сейчас совру, то последствия для меня окажутся гораздо тяжелее.

— Я. Там. Есть. — раздельно произнес я, ощущая, будто бы натурально подписываю собственный приговор.

— Так, значит, все-таки ты… — произнес царь, а затем, активировав некое невидимое мне переговорное устройство, произнес несколько негромких слов.

Где-то на минуту в помещении установилась тишина, а затем явился царский адъютант, принесший чайничек и заменивший, стоящую перед царем кофейную чашку на чайную.

— Благодарю. — произнес царь, а адъютант, забравший еще и кофейник, направился на выход.

— Двадцать лет, Кайа… — сказал он, наливая себе чай. — Двадцать лет каторги за тот кошмар, что ты там устроила…

Небрежным движением он толкнул томики Уголовного уложения в мою сторону.

Мои руки начали заметно дрожать, а зубы, если бы крепко их не сжал, отбивали бы сейчас чечетку.

Государь произнес «этот» с заметным отвращением.

—…сам ее убил. Но, даже так, когда окончится срок твоего наказания, если, конечно, к тому моменту все еще будешь жива, ты уже станешь разбитой старухой от той тяжкой жизни, которой живут каторжане. И от всего этого великолепия…

Он указал на меня рукой, сверху вниз.

—…не останется ни-че-го.