Королева Бедлама

Стоявшего перед ним главного констебля так раздуло — кишки, легкие и все его внутренности настолько наполнились кипящей желчью, — что он, казалось, вдвое увеличился в размерах. Мэтью вспомнил, как однажды, еще до приюта, живя беспризорником у реки, он поймал маленькую серую лягушку и та вдруг стала расти у него в руках, пока не превратилась в большой склизкий ком с пульсирующими бородавками и выпученными черными глазами, каждый — с медяк. Вот и Лиллехорн сейчас напоминал разъяренную жабу, которая незамедлительно брызнула ему в руку мочой и плюхнулась в Ист-Ривер.

— Как же вы добры… — процедил сквозь стиснутые зубы бешеный иглобрюх. — Как это благородно с вашей стороны… судья Пауэрс.

До Мэтью дошло: Лиллехорн, хоть и мечет в него смертоносные взгляды-кинжалы, обращается к стоящему рядом Пауэрсу.

— Надо же было подкинуть мне такую свинью, так подставить меня перед новым губернатором! Разумеется, я знал, что вы хотите меня сместить, Натаниел, но использовать для этих целей секретаришку… подловат приемчик! Негоже джентльмену так поступать.

— Я, как и вы, слышал предложения Мэтью впервые.

Он все это придумал сам.

— Ах, ну конечно! Иначе и быть не может! Знаете, что мне нынче утром сказала Принцесса? Она сказала: «Гарднер, надеюсь, новый губернатор замолвит за тебя словечко перед королевой Анной и расскажет ей, какой неблагодарный труд ты на себя взвалил». Представляете ее лицо, когда она это говорила, Натаниел?

— Допустим, — последовал ответ.

Мэтью знал, что на самом деле супругу Лиллехорна — особу весьма падкую на славу и почести — зовут Мод, однако она просила величать ее Принцессой, так как ее отец, хозяин лондонской харчевни на Ист-Чип-стрит, где подавали морских гадов, был известен в столице под прозвищем Устричный Король.

— Конечно, у нас с вами случались профессиональные размолвки, но такого подвоха я от вас не ждал! Да еще прикрываетесь мальчишкой…

— Сэр. — Мэтью решил твердо стоять на своем, хотя львиная голова норовила лишить его равновесия. — Судья не имеет к этому никакого отношения. Я говорил от своего имени и от чистого сердца. Вот так все просто.

Лиллехорн одарил его презрительной полуулыбкой:

— От чистого сердца? Это вряд ли.

А вот в вашей простоте я не сомневаюсь. Вы выбрали не лучшее время для обсуждения этих вопросов. Губернатор ко мне прислушивается, существующую систему надо постепенно…

— Ждать больше нельзя, — перебил его Мэтью. — Время и преступный мир грозят сожрать нас живьем — вместе с этой вашей «системой».

— Наглец и дурак! — Лиллехорн больно ткнул ему в грудь тростью, но потом, видно, передумал выставлять конфликт на всеобщее обозрение.