Корона скифа

А если тебя никогда на улице ребятишки не дразнили, называя горбушкой, никогда не натравливали на тебя собак, не кидали в тебя камнями и палками, то как же ты колдовству научишься? Сперва надо по-настоящему научиться любить, и по-настоящему ненавидеть! — последнее слово Полина произнесла, глядя Роману прямо в глаза, ему стало не по себе, он уж и не рад был, что задал свой последний вопрос. И он сказал:

— Ты же знаешь, я тоже много страдал.

— Ты страдал по собственной вине, а я никого не убивала, и птахи малой не обидела…

— Ладно, милая, не обижайся, ты же мой друг, скажи — кто они, и что мне делать?

Полина задумалась, потом сказала:

— Помогу и денег не возьму, но ты будь нежен со мной… Я же невинная девушка! — неожиданно отчаянно воскликнула она, я никого не хотела, кроме тебя, да и меня никто не хотел любить даже за деньги.

— Но послушай, мы уже в таком возрасте, к тому же я женат…

Глаза Полины стали темнее, чем обычно:

— Женат? Я знаю. Жена твоя Анисья Александровна Виноградская-Заборовская проживает с детьми в другом доме. Фонтанка дом восемьдесят девять, между Мойкой и Обводным каналом у Тучкова моста.

Думаешь, я не знаю, зачем тебе нужны эти смазливые мамзельки? Не хочешь меня? Отлично! Скоро тебе отрежут то, чем ты так дорожишь, и поджарят в самом лучшем прованском масле!

Шершпинский с испугом глянул в окно, где уже брезжил рассвет. Полина говорит верно. Они в любую секунду могут явиться. Только бы у него с ней получилось. Уж он будет с закрытыми глазами…

Шершпинский подошел к Полине, приобнял её, ощутил горбы, проклятый отросток у него тотчас совершенно размягчился. А горбунья уже тянулась к нему с поцелуем.

Роман Станиславович поднял её, понес на диван, долго ничего не получалось, он вызывал в воображении образ Анельки и Ядвиги и молил бога, чтобы сестрицы теперь после трудов праведных спали бы покрепче, и никто из них не застал бы его с горбуньей в таком виде.

Ах, почему он не повернул ключ в двери. Где там! Монтевистка впилась в него, как пиявка, между поцелуями она судорожно взглатывала воздух и опять приникала к его губам.

Когда у него, наконец, получилось, она вскрикнула, потом прошептала:

— Не так как-то, не туда как-то…

— Всё туда же! — полунасмешливо ответил он, испытывая всё же горькую гордость оттого, что вот еще ему попалась некая нетронутость, которая не так уж часто мужикам и достается.

Правда, этим подвигом он вряд ли сможет потом хвастать в мужской компании.

Полина уже не говорила, что не туда и не так, она металась, зыбыв, где она, кто она…

После он отпаивал её молоком со сливками, говоря дворецкому:

— Гостье немного нехорошо стало.

Привычный ко всему, дворецкий сохранял полную невозмутимость…

Полина дала Шершпинскому порошок.