Лапти

Начали было утешать ее, но это еще сильнее подзадорило бабу, и теперь она уж выла полным голосом.

Услышал Данилка голос матери, крикнул ей что-то и пустился вприсядку.

Кто-то из мужиков закричал:

— Ехать пора, наро-од!..

Остановились танцы, замерли гармоники. Отделились призывники, собравшись кучей. В несколько голосов раздался плач матерей.

И в тот момент, когда раздался звон бубенцов, а телеги двинулись на дорогу, Ефимка взмахнул руками, и призывники запели:

И всей толпой со смехом, гомоном двинулись за подводами.

Ефимка орал громче всех:

Подводы уже ехали полем, и песнь металась по обносам овса, нескошенных загонов проса, густо наклоненных поспевающих подсолнухов.

Сзади длинной толпой по дороге шел народ.

Женщины не голосили. Только одна Данилкина мать все бежала за своим сыном, цепляясь ему за хлястик пиджака.

— Сы-но-ок, Данилушка, дай хоть разок тебя окщу! Материнско-то благословение ни в огне не горит, ни в воде не тонет.

— Оставь, мамка, предрассудки. Ты меня лучше не конфузь.

Но мать не отставала и, когда Данилка поворачивался к ней спиной, мелкими крестиками крестила его, а в левой руке держала маленькую иконку.

— Сыно-ок, — не унималась мать, — хоть образок-то возьми.

У Дубровок подводы остановились и ждали, когда подойдут призывники.

— Ребята, скорей — вряд доехать!

Началось прощание, последние слезы матерей! Не сдержались и девки от слез. Ефимкина мать крепко обхватила сына за шею, повисла и что-то все шептала ему. Что шептала, Ефимка не слышал. А когда прощался с ней, то, поцеловав в губы, почувствовал, что губы у матери соленые.

С отцом прощаться было легче. Старик только и нашелся сказать:

— Так-то, сынок. Уезжаешь?

Призывники усаживались на высокие, подбитые сеном сиденья.

Петька все не спускал глаз с Ефимки. Сжималось сердце, жаль было товарища, знал, трудно ему будет без него.

Глаза Алексея блестели, сердце учащенно билось. Привезли то, чего давным-давно ждали с большим нетерпением, а некоторые уже и ждать перестали.

В дощатый сарай бережно установили тяжелый ее корпус с ротором, вал, шестерни, шкив и громоздкую, похожую на вытянутый колокол всасывающую трубу.

Мужики отдувались, разминали плечи, отряхивали с себя стружки, солому. Алексей, суетясь, проверял, не было ли за дорогу поломки.

Потом вышел из сарая и, сдерживая улыбку, ни к кому не обращаясь, спросил:

— За дрожины боялись. Два бревна вдоль положили.

Хотел было пойти к плотине, где уже отдирали доски, но дорогу заступил Трусов, ездивший с подводчиками за турбиной.

— Матвеич, слышь-ка, — оглянувшись на мужиков, проговорил он.

— В чем дело? — отозвался Алексей.

— Мужики толкуют, спрыснуть, слышь, ее надо.

— Турбину эту самую, — указал Фома на сарай. — И устал народ…

— Что ж, ладно! — улыбнулся Алексей. — Спрыскивайте.