Лапти

И так стало жаль ей мужа, таким он показался ей измученным, что хотелось подойти к нему, обнять и крепко-крепко прижать его голову к своей груди. Вновь с особой силой проснулась в ней давнишняя любовь к Степану, тоска по нему, по своему мужу.

«Милый, — шептала про себя Прасковья, — как ты устал… А ребятишки-то одни растут, без отца… В хозяйстве некому. Петька измучился, а я… все сохну по тебе, все думаю… Степа, голубчик…»

Кружились мысли в голове, словно мухи, но одна, большая, вытесняла остальные, и от этой мысли боль нестерпимая:

«Теперь он не твой… Он любит другую, с ней живет и возьмет ее туда, в чужой город».

Мучительное молчание становилось обоим невмоготу, но слов не находилось. Не так, как раньше. Бывало, Степан хоть спрашивал о посеве или просто заезжал и просил что-нибудь поесть… А теперь сидит и молчит — видно, что не нужно, — копается в бумагах.

Сколько бы продолжалось это молчание — неизвестно, да вбежала Аксютка. Она быстро распахнула дверь, как вкопанная остановилась у косяка, потом вскинула голубыми глазами на отца, и не успел он еще ничего ей сказать, как она уже села к нему на колени, обвила шею ручонками и защебетала:

— Тятяня мой при-еха-ал, хорошенький, мой тятя-ня… Дай поцелую тебя… в усики….. в гла-азики, губи-ики… Вот-вот-вот…

Уперлась ручонками ему в грудь, оттолкнулась и, заглядывая в глаза, тревожно спросила:

— Ты, тятя, чего невесе-елай?..

Гладила волосы, усы, целовала и, не умолкая, говорила:

— Тя-ать, у тебя седые волосы, ей-богу! Как у дедушки Якова… А ты, тятя, куда едешь? Чьи это лошади? Вот бы нам одну такую… пахать… Аль снопы возить. Сразу по семи крестцов накладывать.

Спрыгнула с колен, уставилась в окно на лошадей и все о чем-то щебетала. Прасковья спросила Степана:

— По дороге, что ль, аль как?

— Да вроде и ждали. Тебя, слышь, переводят.

— Люди передали… Где самой-то, нешто до этого…

— Да, я сейчас еду на станцию, а потом в губком.

Прасковья вдруг спохватилась: может быть, Степа хочет чего-нибудь поесть? Молочка принести?

— Ну вот… Я сейчас принесу… Отелилась ведь корова-то, бычка принесла…

Ушла в погреб. Пахло в погребе плесенью, капустой, было прохладно. Постояла там, подумала:

«Образумился бы, а?.. Что же он Аксютке-то ничего?.. Ласкалась, ласкалась, а он все сидит и молчит… Зачем же приехал?»

Когда вошла, увидела Петьку. Тот тоже только что вошел и стоял у порога.

— Здорово, Петя, — улыбнулся ему Степан.

Мать толкнула Петьку под бок, он покосился на нее и засопел, как бык. Глядел себе под ноги, бил рукой о коник.

— Как живешь, сынок? — спросил отец.

Петька вскинул на отца черные глаза и глухо ответил.

— Известно, какое наше крестьянское житье…

— Рожь, говорят, скосили?

— Нешто некошена будет стоять?.. Знамо, добры люди скосили.