Лапти

Какие сплетни пойдут, доподлинно раскопать, от кого. Никанор так и грозится: «Язычки, слышь, отрезать придется».

— Ладно, кума, раскопаю. Лобачева с Нефедом? Лопни глаза, разузнаю!

Собрались бабы, повели разговор, кто о чем. Обремененная поручением кума Матрена старательно прислушивалась — не будет ли кто говорить о раскулачивании? Но бабы ничего не говорили. Тогда сама, пытая, наводила разговор, что давно бы всех богачей с места надо сдернуть, как в других селах, и тут же умолкла. Но бабы или настороженно смотрели на нее, или неопределенно поддакивали. А Матрена настойчивая.

Коль обещалась, надо постараться. И своей соседке Фекле, с которой у нее «лен не делен», шепнула на ухо:

— Феклуша, родная, тайком тебе. Завтра аль послезавтра Лобачева с Нефедом под корень возьмут. Все у них отберут, а самих вышлют. Только ты об этом молчи и слушай, кто болтать начнет. А мне кума Алена приказ дала подслушать. Кто-то из ячеешников секреты передает. Узнать — кто. Чуешь, Феколушка?

— Чую, — таинственно жмурила глаза соседка.

Утром, не успел Алексей встать с постели, а перед ним Лобачев.

— Алексей Матвеич, брешут, что ль, бабы, будто меня раскулачивать?

— Откуда ты взял? — удивленно уставился на него Алексей.

— Как — откуда? Все село болтает. Слышь, меня, Нефеда, Федора и в третьем обществе двенадцать семей. Что же это такое, Алексей Матвеич? Других туда-сюда, а меня зачем?

Алексей насилу отвязался от Лобачева. Не завтракая, пошел в совет. Там уже Никанор. У него тревожное лицо. Отвел Алексея к сторонке и, едва шевеля губами, спросил:

— К тебе никто не приходил?

— Только что Лобачева прогнал. Он уже знает.

— Опять проболтался кто-то. У меня трое было.

Возмутимо!

И, хрупнув зубами, подумал: «Бабе своей поручал, — проморгала, дура».

Лобачев сидел у Юхи. Четвертушка литровки только под ложечкой щекотнула.

— Дай-ка, Варюша, еще одну.

Юха принесла вторую, вытерла ее, на стол поставила черепушку вареной картошки.

К Юхе Лобачев редко заходил. Да и что могут подумать люди, когда увидят, что такой степенный мужик ходит к шинкарке? А нынче вот зашел. Удивленная Юха прикинула: неспроста. Так и было: у Лобачева до Юхи дело большое. О нем он думал с утра, как только дочь принесла печальную весть.

Об этом и хотел поговорить. Но с чего начать? Вдова Юха — баба неглупая. И начал с картошки. Кивнув на черепуху, сквозь зубы заметил:

— А в чем ей быть? — ответила Юха.

— Масло не укупишь, дядя Семен.

— Куры не доятся, — улыбнулась Юха.

— Бабе скажу, принесет вечером горшочек.

— Спасибо, дядя Семен.

И скромно поджала губы. Долго и терпеливо выжидала, скажет или не скажет ей он о том, о чем еще вчера вечером сама узнала. Нет, пьет и молчит. А если и промолвит что-либо, то совсем про другое.