Лапти

Хотя в колхоз и не шел, но колхозные конюшни строил, в большом амбаре сусеки чинил, помогал колхозным плотникам телеги собирать.

В последнее время его стало брать раздумье. Почему Лобачев, бывший опекун его, теперь по снохе даже родственник, позволил идти своему Карпуньке в колхоз? На троюродного дядю Митеньку совсем раздосадовал, но жена объяснила ему это просто:

— Им куда деваться? Раскулачат. А нас чего? Мы бедняки.

— Все войдут, один останусь. Режь — не пойду!

Твердо решил Перфилка. Оттого и картошкой поперхнулся, когда за ним пришли.

— Баба, — обратился к жене, — ты молока к обеду не давай.

И так налопались здорово. Масла больше скопляй.

Баба чуть не проговорилась, что молока совсем и нет и копить масло не из чего, но спохватилась:

— Мне молока, Перфил, не жалко. Там семь горшков не снятых еще стоят, куда теперь ставить буду, и сама не знаю.

— Блюди, баба, — серьезно посоветовал Перфилка. — Продадим творог.

— Знамо, продадим, — согласилась жена.

Встал, отряхнулся, надел пиджак с пестрым воротником, нахлобучил шапку.

Баба предупреждающе намекнула:

— А ты мотри, Перфил!

— Будет зря-то, — успокоил он.

 — Может, насчет работы.

— Гляди, работы… Скрутит он.

И Перфилка в сопровождении вестового направился в совет.

— Здорово! — весело обратился Перфилка к Скребневу.

— Здравствуй, товарищ, — мягко ответил Скребнев. — Садись на табуретку.

— Можно, — согласился Перфилка.

Табуретка под ним заскрипела, он встал, осмотрел ее, подвигал на ножках и заключил:

— Плохо сделана. Видать, не в моих руках была.

Скребнев ничего не ответил, а, исподлобья посмотрев на Перфила, спросил:

— Это ты и есть Перфил Федорович Кудрявцев?

— А кто же? — засмеялся Перфилка.

— Почему в колхоз не идешь?

— Да почему… Да как тебе сказать…

— На лодырей не работник.

— На всяких. Разных там.

Скребнев помолчал. Потом тихим голосом принялся увещевать:

— Вот что, Перфил Федорыч, я наедине с тобой хочу поговорить. Советую тебе: не медли. Иначе поздно будет.

— На тот свет отправят?

— Не на тот свет, а себе хуже сделаешь.

— А чего мне будет? Я не кулак.

— Не кулак, это верно, только похуже.

— Подкулачник ты, — вот как растолковать.

Ничего на это не ответил Перфилка. Он же знал, что всех, кто не шел в колхоз, обзывают подкулачниками.

— Вас, индивидуалов, — чуть повысив голос, продолжал Скребнев, — совсем осталось немного. А с тобой, в частности, мы церемониться не будем. С весны мы таких, как ты, выселим на Палати, а там песок.

— Меня, товарищ, вы никакого права не имеете, — грудным голосом заявил Перфилка.

— Что ты там рассуждаешь о праве? О тебе и речи быть не может.

— Какое на меня право?

— Коль хочешь знать, мы даже права голоса тебя можем лишить.

— Э-эва! — удивился Перфилка. — За что бы?

— За это.