Лапти

Завидев Бурдина у избы Петра Сергеевича, они в нерешительности остановились, затем повернули к ней. Интересно же послушать, о чем ведет разговор москвич с их главарем? Пожилой сосед окликнул своего рыжебородого шабра, который нес в мазанку седелку. Так с седелкой тот и подошел.

— Почему же ко мне? — удивленно спросил Петр Сергеевич. — Лес не мой, и я ему не хозяин. Хозяева вот стоят да по избам кои сидят.

— То-то и плохо, — раскусил его отговорку Бурдин, — что хозяев много, а хозяина нет.

— Как и в колхозе! — подхватил молодой мужик, довольно рассмеявшись.

— В колхозе хозяин есть, — ответил Бурдин, — а у вас нет.

Рыжебородый, что подошел с седелкой, метнул воспаленно-красные глаза на Бурдина.

— Вы что же, норовите наш лес в колхоз к себе прихватить?

— Нет, так мы не хотим, — покосился на него Бурдин.

Правление поручило мне закупить у вас десятков пять-шесть дубочков на вальки. Вальков у нас не хватает.

Удивленно переглянулись мужики и, как по сговору, разноголосым хором затянули:

— У самих вальков нет и то молчим.

Бурдин терпеливо выслушал этот концерт, потом спокойно заметил:

— В вашем лесу кое-что можно найти.

— Оно кто знает. Может, и так, да самим не разрешают. Небось делянки-то за два года мы вперед свели. Остались только тридцать третьего и тридцать четвертого года. Ждите, когда подрастут.

— Зачем зря языком треплете? — проговорил Бурдин. — Я сам поеду в лесничество и отхлопочу, чтобы разрешили выбрать несколько дубочков из делянок тридцать третьего года. Все зависит от вас. Пойдете, спрашиваю, навстречу колхозу или нет? Заплатим наличными.

— Не знаем, — ответил рыжебородый, перекидывая седелку с руки на руку. — Ежели согласятся граждане, может, и весь лес на корню вам уступят, а коль не согласятся, гляди, сучка не дадут.

Гордый у нас народ.

Бурдин помолчал, внимательно пригляделся еще раз к мужикам и, не желая входить с ними в спор, глубоко вздохнул:

— Я, товарищи с вами добром пришел поговорить. Никакой иной мысли у меня нет.

— И мы с тобой добром, — уже более уступчиво ответили ему.

Только рыжебородый, близоруко оглядев седелку, неприязненно усмехнулся:

— Знаем, каким добром.

А Петр Сергеевич молчал. Как бы считая такой разговор никчемным, он упорно тесал и старательно прилаживал дубовую спицу к ступице колеса.

Лишь изредка пробегали по его обросшему серому лицу хитрые, понятные для мужиков усмешки.

Бурдин хорошо знал, что все зависит, конечно, не от этих мужиков, с которыми он говорит, и даже не от общества, а целиком от кучки главарей. В первую очередь от Петра Сергеевича. Поэтому, не ответив на злое замечание рыжебородого, он снова обратился к нему:

Тот притворился, что вопрос к нему не относится, и продолжал усердно орудовать топором. Громче и настойчивее спросил Бурдин.