Лапти

Так что прошу не отказать, товарищи. В удостоверение по фамилии с отчеством прикладываю вырезку газеты.

На вырезке из газеты в черной рамке было напечатано:

Я, Лобачев Карп Семенович с. Леонидовки, Алызовского р-на, порываю связь с родителями-лишенцами. Фамилию меняю на Горбачев, отчество на Кузьмич.

Бурдин отложил заявление. Некоторое время все молчали. Первым сдержанно заулыбался Петька и толкнул Алексея. Усмехнулся и Алексей; потом, охнув, припал к простенку Илья, а за ним засмеялся и счетовод Сатаров.

— Стало быть, вон кто у нас Горбачев, — сказал кузнец. — Видать, круто подвернуло гайку.

— Эй, Кузьмич! — крикнул Сатаров. — Иди-ка сюда.

Из темной комнаты никто не отозвался.

— Аль оглох? Где ты, Горбачев Карп Кузьмич?

«Кажись, меня», — догадался Карпунька и торопливо прошел к двери.

— Ты что же, свою фамилию с отчеством забыл?

— Нет, я помню, — смутился он, — да и самому в диковинку спервоначалу.

— Говори, — показал ему газетную вырезку счетовод, — сам ты дошел до этого или кто надоумил?

— Сам, — твердо ответил Карпунька.

— И родителей тебе не жалко?

— Ничуть. У них своя дорога, у меня — своя.

Сотин уставил на Карпуньку острые, из-под густых бровей, глаза и спросил так, как спрашивают только что попавшегося вора:

— Слушай-ка, парень, ты отрекся душевно или с умыслом?

— От всего сердца, дядя Ефим, — вздохнул Карпунька.

— Почему зимой в суматоху лошадь увел?

— Тоже без умысла, дядя Ефим. Как приехал тогда Алексей Матвеич от жены из больницы, вижу, лошадь устала. Отпряг и увел. Да лошадь что?.. — весело выкрикнул Карпунька. — Лошадь скучает по колхозной конюшне. Я на ней завтра в любую группу, куда пошлете…

— Скажи, кто сбивал Минодору, чтобы она не везла Абыса на вскрытие? — вдруг спросил Алексей.

Митенька, услышав это, замер. Он заметил, как качнулась Карпунькина тень. В напряженной тишине послышался испуганный шепот:

— Не зна-ешь? — прищурился Алексей. — Ну вот, когда узнаешь, придешь ко мне, расскажешь, тогда и в колхоз примем. Заявление возьми. Зря из-за двух букв фамилию менял.

Дрожащими руками взял Карпунька заявление, вырезку из газеты и, не оглядываясь, вышел. На крыльце его ждал Митенька. Шли улицей молча.

К Афоньке чуть свет громко постучались в дверь мазанки.

Не хотелось ему подниматься, лег поздно, но, вспомнив, что теперь он групповод вместо Фильки Чукина, сердито крикнул:

— Мы! — ответили ему женские голоса.

— Кто вы? — насторожился Афонька.

Устю Афонька узнал по голосу. А уж если пришла Устя, стало быть и Любаня тоже.

Афонька громко выругался.

— Принесло вас. Часок бы поспал еще.

— Открой дверь-то. Не съедим.

— Есть вам нечего, — и Афонька открыл дверь.

Перед ним — горбоносая Устя и румяная, улыбающаяся Любаня.

— Один? — заглянула Устя в мазанку.