Лапти

— Стало быть, ночевать останешься?

— А то как же? — удивилась она, потом, улыбнувшись и покраснев, тихо прошептала: — Я, Степа, мотрика, того…

— С Троицы, как приходила тогда к тебе.

Степан опустил голову, а когда пришли на квартиру, то говорил мало. Все ходил из угла в угол, брал со стола книги, раскрывал и бросал их обратно.

Было тихо. Солнце зашло за дома. Прасковью давила тяжесть, от дневной жары разболелась голова. Хотелось прилечь, отдохнуть. Прислонилась к спинке дивана. Степан подошел к ней, положил ей ладонь на лоб и посоветовал:

— Ты легла бы отдохнуть. У тебя голова горяча.

— И то, нешто отдохнуть. Жарко ведь нынче.

— Ляг, а пока отдыхать будешь, я велю самовар поставить. К чаю разбужу тебя.

Разула лапти, сняла чулки и легла.

Легла и — словно в пропасть провалилась!

Сначала слышала, как Степан все шагал по комнате, что-то говорил хозяйке, потом шаги становились глуше, а затем и совсем замерли.

Напоследок донесся приглушенный стук самоварной трубы и… чей-то назойливый голос:

«Так и иди по столбам, иди…

И вот она идет. Переходит через мост, через улицу. Но дома все одинаковые. Всю улицу прошла.

Далеко у самой реки в тумане колышется серое здание.

«Там… Воинско присутствие… проводить Степу… на войну…»

Взбирается по лестнице, отворяет дверь. В помещении много народу. Суетятся, толкаются, а друг с другом не говорят. Оглянулись на нее, а некоторые засмеялись.

«Где же Степа?.. Надо бы найти…»

За столом в дыму, будто за пологом, писарь сидит. И все пишет он, все пишет.

— А где Степан? — спрашивает его Прасковья.

Писарь, не оглядываясь, отвечает:

— Сорокин Степа, мой муж.

Тогда писарь поднял голову, и Прасковья увидела, что это был лысый старик, с глубоко ввалившимися щеками. Он торопливо стал рыться в бумагах и все повторял:

Вдруг рассердился, схватил что-то тяжелое, ударил по столу. Задребезжали стекла в окнах, звякнули какие-то колокольчики на столах, и писарь выкрикнул:

— Дайте мне… регистратуру… Да, да, Сорокин.

У Прасковьи сперло дыхание. Какой знакомый голос! Будто это сам Степан кричит. Опрометью бросилась от старика — и к солдатам.

— Ты куда? — спрашивает ее Дарья.

Дарья делает страшные глаза, шепчет:

— Она проволокой опутана.

Оглянулась Прасковья, — все опутано проволокой: столы, стены, солдаты и сам писарь.

— И он с ней. Беги: может, догонишь.

Выбежала на улицу — никого. В поле тронулась.

Издалека слышится звон колокольчиков. Все ближе, ближе… С ветром и свистом мчится на нее тройка… На телеге пьяные мужики, а с ними старшина. Лицо у него черное, борода по ветру развевается. И кричит старшина приглушенным голосом:

— Жена приехала, не ходи-и…

Опять голос Степана:

Проснулась, Степан стоит возле.

— Эко ты здорово уснула! Самовар давно готов.