Магия горит

С ума сойти, птаха из греческих мифов. По крайней мере, не гарпия. Я начала спускаться по склону. Мифические создания обычно жили рядом с себе подобными. Если вы наткнулись в лесу на русского лешего, в ближайшем пруду, вероятно, отыщется русский же водяной. Ну а поскольку здесь летают греческие птицы, наверняка попадется еще какая-нибудь греческая тварь. Мне не стоит рассчитывать на удачу: божества, что ищет себе любовь до гроба (или хотя бы на пару часов), мне тут не повстречать. А вот какого-нибудь Цербера или горгону Медузу – запросто. Я подозрительно покосилась на ангар.

Насколько мне известно, в Греции – куча народа, отращивающего на голове змей вместо волос.

На полпути вниз вселенная угостила меня очередной волной магии. Поднявшийся ветер отдавал едким смрадом. Вдали раздавался гул, словно где-то оглушающе мерно били кувалдой в барабан.

«Ву-у-ум-м-м, вум-м-м, вум-м-м…»

Через пять минут, вся в поту и пятнах ржавчины, я добралась до ангара. Посмотрела на металлическую дверь, из-за которой доносились негромкие голоса. Слов не разобрать, но внутри точно кто-то был.

Я прижалась ухом к стене.

– А как же моя мама? – голосок тонкий, высокий.

Юная девочка, возможно, подросток.

– Я сматываюсь, – голос чуть глубже, мужской. Вроде бы я уже его слышала раньше…

– Магия прет, ясно? Надо валить.

Оба собеседника молодые, парень и девушка, судя по речи – беспризорники.

Единственная дверь криво висела на петлях и при попытке ее открыть заскрежетала. Ударом ноги я распахнула створку и вошла.

Внутри – пусто, только в углу громоздилась огромная куча разбитых деревянных ящиков. Свет попадал внутрь сквозь дырявую крышу. Пол представлял собой жалкое зрелище – помятый каркас покоился на утоптанной грязи.

В самом центре ангара еле различимые белые камушки образовывали идеальный круг. Они слабо мерцали, как будто старались сделаться невидимыми, слиться с фоном.

Маскирующие охранные чары. И неплохие!

Из-за ящиков вылез мальчишка, держа за хвост дохлую крысу. Мелкий заморыш, к тому же чумазый. Лохмотья одежды, порванной, залатанной и опять порванной, висели на парнишке мешком. Каштановые волосы торчали в разные стороны, как иголки ощетинившегося ежика.

Парень поднял правую руку, вертя в пальцах запутанный пеньковый жгут, с которого свисали дюжина костей, перьев и бус.

Костлявые плечи, тонкие руки, но в глазах горел вызов. Секунда – и я его вспомнила.

– Рэд, – протянула я. – Какая необычная встреча.

Во взгляде местного обитателя мелькнуло узнавание. Он опустил руку.

Из-за груды ящиков высунулась перепачканная голова, а потом на свет показалась худенькая девочка. Десять, может, одиннадцать лет, вид несчастный, но дело не в миниатюрности и общей заморенности.