Нарушая правила (СИ)

— Что-то ты не выглядишь сильно довольной, — заламывает бровь папа.

За столом снова виснет тишина. Семейство активно орудует столовыми приборами. Папа с мамой обсуждают какие-то предстоящие встречи. Я уже почти поверила в то, что смогу дожевать свой кусок лосося и сбежать из-за стола незамеченной, когда слышу:

— На следующей неделе, в пятницу, прием у губернатора. Мы приглашены и обязаны быть все. Виктория? — смотрит на меня отец.

— Я не могу, — пожимаю плечами, отказываясь, ни секунды не мешкая.

— Это не просьба и не вопрос. Ты идешь с нами, и это не обсуждается.

Тон, с которым отец произносит это «не обсуждается» больно царапает по самолюбию.

Я поднимаю взгляд на отца. Он обжигает своей решимостью. Уверена, именно так мэр города смотрит на своих подчиненных, которые в противовес его словам и пикнуть бояться. Вот только я не его «подчиненная». Я его дочь!

Неторопливо прожевываю рыбу и так же плавно выпрямляю спину. Будто ровная осанка моим словам может добавить весомости. Повторяю:

— У меня свои планы.

— Я уверен, что твои планы вполне могут поменяться без особых потерь для репутации. Тогда как мои…

— А если я не хочу? — перебиваю, вмиг заводясь, с силой сжимая вилку.

— Я тоже многого не хочу. Но есть такое слово «надо». Ты уже не маленькая девочка, Вика.

— Вот именно, что я не маленькая девочка, па-па. Ты знаешь, что я терпеть не могу эти ваши лживо-фальшивые важные встречи. Вы и с мамой прекрасно сходите без меня! — выпаливаю так же безапелляционно, как ранее папа.

Он, в свою очередь, откладывает столовые приборы. Упирает локти в стол и сцепляет пальцы в замок. Взгляд тяжелый и ничего хорошего не сулящий. А голос и подавно скрипит от напряжения, когда глава семейства спрашивает:

— Что в выражении «это не обсуждается» тебе непонятно, Виктория?

— Викусь, — вступает со своими ласковыми увещеваниями мама, руку ко мне через весь стол тянет, вот только я дергаюсь:

— Что ты, в самом деле, дорогая? Раньше тебе это нравилось.

— Раньше? Раньше мне было десять и да, тогда мне это нравилось, мам. Но теперь я выросла.

— Викусь, да брось! Сходим, развеемся, на людей посмотрим, себя покажем.

— Я. Не. Хочу. На людей смотреть и, уже тем более, себя показывать — не хочу! Я не выставочный экспонат, а все такие «приемы» именно к этому и сводятся: «ух ты, посмотрите, какая у нас идеальная семья», хотя на самом деле это далеко не так, и мы все это знаем! — отшвыриваю вилку с ножом. — Мне уже не десять, чтобы таскать меня везде за собой, как безвольную куклу, наряжая в пышные платьица, — смотрю на побледневшую ма. — Мне двадцать два, и у меня есть своя жизнь и свои желания и нежелания! — бросаю в адрес не дрогнувшего под моим взлядом отца.

Иногда мне кажется, что даже если небо рухнет ему на голову, он не пошевелится.