Не жди меня долго

Тот редкий, унизительный вид слабости, когда для того, чтобы дышать, надо прилагать усилие. Когда желания и мысль идут на шаг впереди, а тело, словно ненадежный напарник, не успевает.

От уколов осталась щемящая боль в руке. Она медленно расползалась по телу.

– Как узнали, что Кошелева прыгнула в воду? – спросила Анна.

– Вас видела женщина из окна третьего этажа. Она позвонила в полицию. Мы с Левой были там раньше.

Горшков неприязненно поморщился.

– Лева нашел его в туалете, он прятался там, пока мамаша топилась.

– Лева держит его в квартире.

– Позвоните и скажите, чтобы привел сюда.

Стерхова с трудом поднялась с дивана, прошла к своему столу. Села в кресло. На столе, чуть поодаль, лежала папка. Она не могла дотянуться до нее, и даже не пыталась. Смотреть было достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить: есть работа, и значит – она жива.

В углу гудел кондиционер. За стеной кто-то говорил, шагал, открывал дверь. Все это было как за стеклом. А она – внутри. Немощная. Слабая. Но целая.

Горшков позвонил Петрову и, отключившись, спросил:

– Как себя чувствуете, Анна Сергеевна?

– Достаточно хорошо, чтобы вести допрос. Берите бланк, будете вести протокол.

Дверь в штаб распахнулась, и появился Кошелев. Он шел на негнущихся ногах. Взгляд – затравленный. Щеки обвисли и посерели. На его запястьях блестели стальные наручники.

Шедший сзади Петров подтолкнул Кошелева. Тот соскользнул на стул, как будто подломились колени.

Стерхова внимательно его оглядела, словно оценивая степень вины.

– Позвать меня в квартиру мать поручила?

Кошелев молча кивнул и повесил голову на грудь.

– Ишь, ты… Стеснительный, – буркнул Петров. – А три часа назад разливался здесь соловьем.

– Это допрос. – Голос Стерховой прозвучал спокойно, без нажима, но с такой ясной твердостью, что, кажется, дрогнул воздух: – Вы подозреваетесь в нескольких преступлениях и обязаны говорить правду. Попытка солгать будет зафиксирована в протоколе и доказана следствием. А это себе дороже.

– Понял. – с отчаянной готовностью заявил Кошелев. – Я все расскажу. Все как на духу! Начиная с девяносто второго года.

– Что? – Анна притихла и насторожилась. – Что вы можете рассказать?

– Про неизвестного с набережной у Морского вокзала. – Он засуетился и посмотрел на нее умоляюще. – Ведь мне ничего не будет? Срок давности истек. Я был двенадцатилетним ребенком.

– Рассказывайте, – жестко сказала Анна. – Там разберемся.

– Матушка всегда была любопытной особой… – начал Кошелев.

– Была… – Горшков посмотрел на него с осуждением. – Ты даже не спросил, что с твоей матерью.

– Наверное, умерла. На нее это очень похоже. – Заметил Виктор Петрович.

– Рассказывайте! – прикрикнула Анна.