Он и Я

Вакуумная. Затяжная.

Делаю несколько шагов, но ни единого звука эти движения не формируют. Намеренно стучу каблуками, поверхностно дышу, хаотично двигаюсь — ничего.

— Таир! Таи-и-и-р-р!

Кричу… Кричу изо всех сил, пока в груди не возникает жжение. Кричу и не слышу себя.

Порывистое колебание воздуха бросает в лицо запыленный и удушающий поток. Жмурюсь и стараюсь какое-то время не дышать.

Только долго невозможно ведь… Вдыхаю и распахиваю глаза. Продолжаю движение, пока вспышка желтого света не заставляет сменить направление. Крутанувшись, иду на нее. С каждым шагом ускоряюсь. Бегу, когда различаю в противоположном конце несоизмеримо огромного помещения знакомую мужскую фигуру.

Только сколько я ни бегу, расстояние между нами не сокращается. Напротив, как будто увеличивается. Я снова кричу… А потом пол идет трещинами, и я начинаю проваливаться…

С хрипом вытолкнув собравшийся в груди воздух, резко сажусь на кровати. Рассеянно оглядываюсь. Мягко стону, когда глазам приходится столкнуться с ярким солнечным светом. Слегка отклоняясь в сторону, провожу ладонью по влажной шее и со вздохом соскакиваю с кровати.

Подхожу к окну и, распахнув одну створку, позволяю свежему воздуху ворваться в помещение. Некоторое время без какого-либо интереса смотрю на становящуюся однообразной картинку — возвышающиеся Рудные горы и окружающий их лесной массив.

Тарского нет одиннадцать дней. Одиннадцать дней!

Он говорил, что мы не задержимся. Выходит, что-то пошло не так? Или он все же бросил меня, чтобы не мешала? Сплавил на старых знакомых, как обозначили себя сами Бахтияровы. Кто они ему? Откуда он их знает? Я даже с их национальной принадлежностью не смогла разобраться. Виктор заявлял, что он «по большей части русский», Сильвия оказалась урожденной полькой, а их дочь, высокая стройная блондинка — Элиза Бах, регулярно исчезающая и периодически возникающая из ниоткуда, с какого-то перепугу позиционировала себя немкой. Странные дела творятся… И это я еще не видела старших сыновей. Те с большой вероятностью могут оказаться потомками самбийцев или герулов[1], например. Впрочем, плевать мне, конечно, кто они и что собой представляют. Каждый день спрашиваю только о Тарском. Ответы получаю скудные.

У меня не просто сердце болит… Внутри меня бушует грандиозная распря. Все струны задевает. Трясет, ослепляет, стирает и отстраивает что-то новое.

Коплю обиду, но вместе с тем жду. Каждый день жду!

— Значит, кроме родного языка только немецкий знаешь? — не сразу понимаю, что Виктор обращается ко мне. Молчу, усердно пережевывая лист капусты. Впрочем, моя очевидная незаинтересованность в разговоре главу семейства не останавливает. — Сильвия могла бы научить тебя польскому.