Перекресток трех дорог

А полковник Гущин быстро отвинтил пробку у бутылки с растворителем, наклонился к самому лицу Гусева, не страшась ни возможной заразы, ни капель слюны, что летела из распяленного в вопле рта и…

– Федор Матвеевич! – закричал Клавдий Мамонтов.

Но Гущин все же плеснул растворитель на лицо Гусева-старшего – жгучие капли окропили его щеки, губы.

– Скажешь мне все сейчас, – шипел Гущин. – Иначе в глотку и тебе залью. Напишем рапорты потом, что ты в ходе следственного эксперимента, когда я наручники с тебя снял, сам схватил и хлебнул – с собой захотел так покончить, потому что тюрьмы страшишься, где люди Алтайского тебя на перо посадят. Я наручники сниму, когда ты сдохнешь в мучениях здесь, в гараже, у меня на глазах. И отпечатки твои будут на бутылке, и ДНК твое. Не веришь мне? А ты поверь… Как это, когда живого человека кислотой поят насильно?

– Я… да ты что… мент… полковник… не надо! – дико закричал Гусев-старший. – Губы жжжет… Не надо, не трогай меня!!

– Скажешь правду? Как вы Алтайского убивали? Как убивали других?

– Не надо! Убери это от меня! – орал Виктор Гусев, пытаясь отвернуть лицо от бутылки с растворителем, маячившей неумолимо у самых его губ. – Я не хотел ничего этого! Я хотел его просто убрать! Пристрелить! Его ж приговорили наши! Но с очистителем… свободой клянусь, это не я… это все он!

– Кто он? Имя? – шипел Гущин.

Клавдий Мамонтов вспомнил сведения из ориентировки на братьев – младший, еще несовершеннолетний Стас Гусев, спасая раненого брата, прикладом бил того самого бизнесмена, встретившего их в своем доме с карабином в руках. Сел в тюрьму за это. А старший брат его сейчас предал.

– Говори все, ну! – Гущин взболтнул бутылку, продолжая прижимать Гусева ногой к бетонному полу.

– Я скажу… только не трогай меня. – Виктор Гусев хрипел. – Алтайский конченый был, его наши приговорили. Я его должен был просто убрать, и все. Я так и хотел, но Стаська… он на метадоне сейчас… с ним порой страшно, когда на него это накатывает… Я ему русским языком сказал – это чей-то больной бред. А с психопатами и больными мы не связываемся. Но он мне ответил, что Алтайскому все равно конец, так пусть сдохнет в страшных муках. А мы за это еще и бабло огребем.

– О чем ты? – Гущин убрал бутылку, выпрямился. – Я тебя не понимаю. Что ты плетешь?

– Он, этот тип… он нам не конкретно Алтайского заказал. Ему было все равно кто, – шептал лихорадочно Гусев-старший. – Лишь бы сделали… А Мишку Алтайского мы так и так должны были кончить. Так что все просто наложилось одно на другое.

– Что ты плетешь? – повысил голос полковник Гущин. – Что за бред? Учти, будешь врать, изворачиваться – залью в глотку тебе – до печенок прожжет.

– Нет, нет, я правду говорю! – Гусев извивался на полу.