Перстень Люцифера

Передал Петрову-Скорину деньги, документы, договорился о встрече на завтра. Визит немца занял не больше десяти минут. Штуббер не любил зря тратить время.

Как только за обер-лейтенантом закрылась дверь, Петров-Скорин сел к письменному столу и мелкими, почти микроскопическими буквами написал на узкой полоске бумаги какую-то записку. Скатал ее в маленькую трубочку и аккуратно вставил получившийся у него бумажный стерженек в просверленное в зажигалке отверстие. Затем надел шинель и вышел на улицу.

Петров-Скорин не торопясь прошел до Конной площади, свернул на Полицейскую улицу. Здесь, за синематографом «Иллюзион», рядом с кафе с патриотическим названием «Гайдамак», которое содержал приехавший из Херсона обрусевший немец, его окликнула отделившаяся от стены женщина с ярко накрашенным ртом.

— Военный, а военный, папироской не угостите?

Женщина неловко взяла негнущимися, озябшими пальцами папиросу. Вопросительно посмотрела на него подведенными глазами.

Подполковник протянул ей зажигалку. Она неумело закурила, закашлялась, а затем, щелкнув замочком, положила зажигалку Петрова-Скорина к себе в ридикюль.

Подполковник почему-то воспринял эту несусветную наглость уличной проститутки как нечто само собой разумеющееся и, не пытаясь вернуть свою собственность, зашагал обратно к дому. Похоже было, что ночная прогулка потребовалась ему только для того, чтобы угостить папиросой эту ночную бабочку и лишиться своей зажигалки.

Спал Петров-Скорин эту ночь как младенец и проснулся утром от доносившихся с улицы голосов мальчишек-газетчиков:

— Революция в Германии! Революция в Германии! К власти пришли социал-демократы! Вильгельм II бежал в Голландию!

В дверь спальни протиснулась голова Савелия.

— Слухаете, что горланят?

— А як же,— отозвался Петров-Скорин, натягивая сапоги, и вполголоса пропел: — На дорози жук, жук, на дорози черный, погляди-ка, дивчина, який я моторный!

— Усе мы моторны, коли жареный петух в непотребное место клюнет,— желчно сказал Савелий.— Николай Викентьевич-то когда возвернется?

— Теперь уже скоро,— пообещал Петров-Скорин.

Действительно через восемь дней после этого разговора друг месье Филиппа и покровитель очаровательной Любочки Вронской Николай Викентьевич Родзаевский уже нажимал на кнопку звонка своей холостяцкой квартиры.

За прошедшее время Родзаевский явно отощал, но отнюдь не растерял своего оптимизма. И когда Савелий пожаловался на Петлюру, который, по слухам, готовит поход на Киев, и на немцев, которые, похоже, совсем не собираются помогать Скоропадскому отстаивать столицу украинской державы, магистр (а может быть, венерабль) Киевской масонской ложи жизнерадостно сказал:

— А черт с ними! В Париже тоже люди живут. И, говорят, неплохо...