Первая леди для Президента

Не нравились мне эти вопросы, я очень боялась что-то лишнее сказать и подставить Петра. Валя тоже не простая баба и вопросов всегда очень много задает.

– Ладно, вы тут отдыхайте, а я по своим делам побегу. Пироги доедайте. Как что узнаю, заскочу.

Я за ней дверь закрыла и к Ларисе Николаевне обернулась, а она со стула вскочила и снова меня крепко обняла.

– Я к тебе навсегда, дочка…примешь?

Я бил этого зека жестоко. За просто так, потому что мне не понравилось якобы, как он на меня посмотрел. Бил, а остальные не лезли и не трогали. Потому что боялись. А страх — это мощный катализатор, страх заставляет людей совершать то, что они никогда не совершили бы из благих намерений. От страха убивают, от страха предают или наоборот преданы кому-то из страха. Страхом можно владеть, как самым мощным ядерным оружием. Даже за блага этого мира человек не будет настолько готов предать самое дорогое, что у него есть. Только страх заставит всю человеческую подлость вылезти наружу…Как и человеческую силу.

Страх заставляет молчать и бездействовать и вгоняет в ступор. Когда я сломал ему пальцы и кисть руки, меня остановили ударами резиновых дубинок. Я принял их с благоговением. Наконец-то, б*ядь! Где вы, суки, были? Мне что, надо было его убить, чтобы вы пришли? Воняет перегаром. Пьяные, сраные ублюдки при исполнении бухали. Мне бы мою власть обратно, я бы проехался по этой колонии танками.

Отреагировали, мрази. Теперь будет карцер. Отсрочка на неделю максимум. А потом опять думать, как связываться на воле с ублюдком, которого я в глаза никогда не видел. Меня затолкали в камеру, закрыли за мной дверь, и я наконец-то выдохнул. Посмотрел на сбитые в кровь пальцы и посочувствовал бедняге, которому выбил зубы. Но у меня не было выбора. Или я, или он.

Ни дня отсрочки, Дед поджимает, давит, спрашивает – когда. А я понимаю. Что после первой же строчки мне вырежут сердце.

И лучше карцер на похлебке и воде, с вонючей парашей. Зато пока живой. Я очень захотел последнее время жить.

А еще именно здесь…когда остался наедине с собой, я смог наконец-то думать о НЕЙ. Смог говорить с ней вслух…говорить так, как будто бы видел ее напротив себя. И понимать, что, скорее всего, уже никогда не увижу.

Если бы я мог хотя бы надеяться, что она меня услышит. Все то, что я не сказал ей за эти долгие годы нашего с ней проклятия. Стала бы меня слушать? Дала бы мне право столько говорить? Смогла бы ответить на тысячи вопросов, которые я так и не смог задать. И я лежу здесь один на вонючих нарах и совершенно не узнаю сам себя. Я готов. Я хочу раскрыться перед тобой, Марина. Я хочу, чтобы ты узнала настоящего меня. Я хочу произносить те слова, которые всегда были выжжены на моем сердце и никогда не могли быть произнесены вслух.