Последняя из дома Романовых

»

– Кем я только не был, Ваше сиятельство. Сначала был хирургом. По том сделался венецианским солдатом, потом был скульптором. Потом играл

на виолончели. Потом – на мандолине. А потом решил: всюду жизнь плоха, всюду надо заботиться, добывать деньги на пропитание. И понял: лучше всего быть слугою. Пусть хозяин о тебе заботится!

– Можете ли вы сообщить что-нибудь о происхождении вашей хозяйки?

– Да откуда, Ваше сиятельство? Я служил, дом охранял. Докторов к ней звал. Хворала часто. А как время свободное – играл на мандолине. Или бумажки складывал.

– А я разве знаю? Она мне говорит: «Сложи бумажку в баул да запри».

– Эти бумажки? – И Голицын показал Рихтеру письма принцессы, вынутые из баула.

– Может, и эти... А может, и не эти.» Мое дело какое: что скажет барыня, то и складывал. Я ее вещи и бумажки никому не отдавал без ее приказания. Вот за то и попал сюда.

– Как вы называете вашу барыню?

– Как все Ваше императорское высочество.

– Вспомните: говорил ли в вашем присутствии кто-нибудь или она сама, откуда она родом? О ее родителях?

– Да зачем? Мне только одно говорили: принеси, убери, сходи.

А в свободное время я на мандолине играл»

В камере перед Голицыным стояла Франциска фон Мештеде.

– Да ничего такого я о ней не знаю. Одно знаю: щедрая госпожа.

– Говорила ли она в вашем присутствии, кто она? Называла ли она себя дочерью императрицы или еще как?

– Все вокруг так говорили... А она? Не помню... Я как-то не задумывалась. Все говорили. Нет, не помню™

– Говорила ли она с вами о своих родителях, о своем происхождении?

– Да она вообще со мной мало говорила. Я ее одевала и раздевала – вот и весь разговор.

Она даже когда в коляску меня с собой сажала, не объясняла, куда едет. И никто у нас в доме не знал заранее, что она делать будет. И даже на исповедь она никогда не ходила.

Князь взглянул на часы и сказал Ушакову:

– Ну что ж, теперь пошли. И помни: молчать обязан до смерти обо всем, что сейчас увидишь и услышишь.

– Так точно, Ваше сиятельство.

– Ох-хо-хо-хо, – вздохнул князь и, подняв грузное свое тело, направился в камеру к «известной женщине».

Ушаков уселся за конторку и приготовился писать.

Голицын тяжело сел на стул и внимательно поглядел на принцессу.

«Темные волосы, нос с горбинкой. Итальянка? Но по-итальянски, граф докладывал, знает плохо. Кто же она? Но хороша.» Только исхудала очень».

– Кто дал право так жестоко обращаться со мной, и по какой причине вы держите меня в заключении?

«Ишь глазищи-то горят...»

– Обстоятельства жизни вашей, сударыня, нам хорошо известны по полученным вашим документам, и в том числе тем, которые вы у себя хранить изволили.