Поцелуй меня, если осмелишься!

Мэтт, не поворачиваясь, махнул рукой, отменяя аудиенцию, и задним числом отметил, что теперь в глазах сотрудников прослывет отъявленным самодуром.

Дэнни ощутимо напрягся при упоминании имени начальника Отдела Собственной Безопасности и подумал, что, если интуиция его не подводит, он очень вовремя начал разговор о Лорен Вудс.

– Мэтт, все в порядке? – осторожно поинтересовался он, одновременно переглядываясь с замерзшим около стены Марком.

– В порядке, разве незаметно? – ответил Мэтт и, не поворачиваясь, произнес: – Дэниел, у меня есть один вопрос, и я очень хочу получить на него откровенный ответ, ты сможешь дать его мне?

Дэнни поежился от интонации брата и от собственных подозрений, подсказывающих, о чем, а вернее, о ком хочет спросить Мэтт.

Но про себя твердо решил, что постарается свести ложь, опутавшую их семью с ног до головы, к минимуму, потом проговорил:

– Ты вообще любил Лорен? – Мэтту казалось странным такое спокойствие брата.

– Конечно, – улыбнувшись, ответил Дэнни. Это было легко. Вопрос требовал от него предельной честности, и он именно так и ответил. – Я и сейчас ее люблю, – зачем-то добавил он.

– И сейчас, после всего? – изумленно спросил Мэтт, повернувшись к брату.

– Я не понимаю тебя. – Мэтт ошарашенно покачал головой, недоумевая от этой необыкновенной лояльности к женщине, так поступившей с ними, точнее, с ним, с Дэнни. Но тот в ответ улыбнулся, подошел к брату и, сжав плечо, произнес:

– Ты поймешь. Придет время, и ты обязательно поймешь.

Синтия тихо вошла в скудно освещенный кабинет покойного мужа и озабоченно покачала головой. Мэтт, зарывшись по самый нос в кипу документов и чертежей, устало облокотился локтем о стол, подперев щеку ладонью.

Верхний свет был погашен, только настольная лампа устало работала, отбрасывая причудливые и даже жуткие тени, которые то замирали на стенах, то ползли вверх, извиваясь, как змеи. Кабинет и без того всегда казался Синтии очень строгим и аскетичным, но сейчас он приобрел налет мрачности и безнадежного одиночества.

– Сынок, уже поздно, а ты все сидишь. – Ее голос показался неожиданно громким в глухой тишине, не нарушаемой даже звуками с улицы.

– Угу, – не поднимая головы, пробурчал Мэтт.

Синтия подошла к нему и, прислонившись к крышке стола, кинула взгляд на договор, который он усердно правил. А потом внимательно посмотрела на сына: вокруг глаз залегли тени, а тревожная морщинка меж бровей проступила резче.

– В последнее время ты слишком много работаешь, – укоризненно прозвучал материнский вердикт.

– Мама, я последние десять лет только и делаю, что много работаю. – Мэтт оторвался от бумаг и посмотрел на наручные часы. Второй час ночи. – А ты почему не ложишься? Уже действительно поздно.