Приступить к ликвидации

Своеобразие его видения заключалось в необыкновенном даре художественной деталировки. Он мог взять из пепельницы скомканный окурок и рассказать о характере человека, курившего папиросу. Причем портрет, нарисованный им, почти всегда совпадал. Так мыслить, по мнению Эвальда, мог только человек глубоко одаренный.

На лестнице они почти столкнулись с подполковником из отдела кадров. Эвальд видел его несколько раз, но фамилии не знал.

– Товарищ Соснин, – с неуловимым акцентом сказал подполковник, – мне бы хотелось поговорить о странных взаимоотношениях, сложившихся у вас с товарищем Лембитом.

– То есть? – удивился Соснин.

– Товарищ Соснин, – укоризненно покачал головой подполковник. – Товарищ Соснин, – повторил он. – Мы не можем терпеть никаких разногласий в нашем ведущем отделе.

– Дорогой товарищ Крийг, – усмехнулся Соснин, – мы, кажется, нашли не совсем удачное место для выяснения отношений. Помните, я лично, как Соснин Игорь Дмитриевич, ничего не имею против майора Лембита, но как начальник ОББ я хотел бы видеть своим замом человека, имеющего оперативный навык, тем более, как вы изволили заметить, наш отдел самый серьезный. Но давайте к этому разговору вернемся чуть позже, а пока нас ждет дело.

Соснин улыбнулся и начал спускаться в вестибюль.

– Ох уж эти кадровики, – сказал он Эвальду, когда они садились в машину, – сущее наказание, не терпят никаких конфликтов.

– А может быть, они правы? – ответил Эвальд.

– Как знать, как знать.

Коридор тюремной больницы был затянут серым, похожим на шинельное, сукном. По обеим его сторонам расположились двери, такие же как в тюрьме, двери с «волчком» и «кормушками», массивными тяжелыми запорами. Эвальд видел все это впервые, а Соснин шел за врачом как человек, привычный к любым ситуациям и неожиданностям, которые могут ожидать его в подобном месте.

– Здесь, – сказал сопровождающий их врач. – Откройте, – повернулся он к дежурному надзирателю.

Камера, или, как она здесь называлась, палата, что ли, Эвальд не знал этого, была узкой, мрачновато-серой от покрашенных какой-то странной краской стен. На койке лежал перебинтованный человек.

Соснин, врач и Эвальд вошли в палату. Словно из кокона, из белых бинтов глядели на вошедших недобро настороженные глаза.

– Вы можете говорить, Егерс? – спросил Соснин. Молчание.

– Вы можете говорить? – повторил подполковник.

Раненый облизал языком губы и усмехнулся.

– Поговорите с ним, Пальм, по-эстонски, – попросил Соснин.

– Пальм, – хрипло засмеялся Егерс. – Пальм, – повторил он еще раз и приподнялся на локтях. – Так вот ты кто. А я видел тебя в городе и никак не мог понять, откуда тебя помню. Я и папашу твоего помню, и еще кое-кого…

Егерс откинулся на подушки и так и лежал, то ли ощерившись, то ли улыбаясь.