Рад, почти счастлив…

. – заговорил было Иван.

Оля, полуотвернувшись, курила. Лямка рюкзака сползла с её плеча на локоть. Иван хотел поправить, но только вздохнул и, покачав головой, пошёл к подъезду.

Там ждало его спасение. Едва войдя, не успев ещё вызвать лифт, он услышал дальний топот. Это сверху бежал Макс – ему не разрешалось одному ездить в лифте. Иван взлетел по лестнице навстречу. На пролёте второго этажа он поймал горячего, потного Макса прямо в руки и отёр его щёки от слёз, как от дождя. А затем подсадил на перила, чтобы поговорить серьёзно, лицом к лицу.

– Ты поезжай спокойно, – сказал он тихо, но строго. – Вы там не останетесь. Я как раз сейчас это устраиваю.

– А это долго? – шепнул с надеждой Макс.

– Не знаю, как получится, – отвечал Иван. – Пока терпи. Но только маме ни слова, ты понял? А то всё испортишь.

Всё – дальше думать не требовалось. Иван и раньше знал, но не решался сформулировать жёстко: кто еще виноват в Олиной жизни, кроме него?

Он поднял крышку пианино и тихонько, без педали, начал играть, что помнил. За каких-нибудь пять минут музыкой продуло, проветрило его ум.

Он встал и спустился во двор. Оля с Максом ещё возились возле машины.

Так, перебирая, что было ценного и за что готов платить, он смотрел из кухонного окна на пустой двор, и потихоньку вернул себе ровность духа.

Его спокойные мысли перебила Ольга Николаевна.

– Ты что это? – спросила она, войдя на кухню и встав за его спиной.

– Да ничего, – сказал Иван, отвернувшись от окна. – Ты видела, Оля с Максом переезжают! Я обещал Максу, что он не уедет.

Иван взглянул на маму и подождал. Ольга Николаевна молчала – до конца ещё не убитая, но уже готовая к обмороку.

– Знаешь, мама – мне не то чтобы хорошо… – произнёс он. – Парадокс… Мне кажется, благодаря этому долгу, я, наконец, свободен и могу поступить по совести. То есть – я как будто у собственной совести одолжил…

– Я не понимаю твоих метафор! – с напряжением произнесла Ольга Николаевна. – Ты хоть отдаёшь себе отчёт, что это такое – взять на себя заботу без любви? Принять эту вечную тревогу, лишить себя свободы передвижения, свободы чувств… Всего – понимаешь? Пойдёшь пахать с утра до ночи. Пойдёшь, пойдёшь – тебе будет стыдно, что ты плохо кормишь семью. Но учти – эту ношу никто на тебя не взваливает. Ты хватаешь её сам, как дурак.

– Она лежит на моей дороге. Причём, давно, – сказал Иван.

Больше Ольга Николаевна не могла держаться.

– Нет, это кошмар какой-то! – вскипела она. – Вместо того чтобы бороться за счастье, ты униженно озираешься – кому бы пригодиться! Кому пригожусь – с тем пойду! Это я тебя упустила в детстве! Нет-нет, молчи! – замахала она.