Рад, почти счастлив…

А я что с ним сделать хочу? Какое море, какая ещё любовь – быстро к родителям, и на ночь – две строчки! Это всё равно, как если бы я захотел, чтобы в пьесе, например, «Три сестры» все до одного актёры вышли на сцену Тузенбахами. Очень стыдно.

– Ну а чего же стыдно? Раскаялся – молодец! – произнесла Ольга Николаевна, подмахивая ресницы. – Ты бы сделал мне крепкий кофе. А то я сплю.

– Уже есть тебе кофе! – с улыбкой объявил Иван. – А ещё знаешь, с кем встретился? – всё-таки не сдержался он. – У нас не река, а какой-то Невский. Плыву, а мне навстречу Женя на катере. Ну, Костин Женька. Стал меня стыдить – почему я сам не спасаю мир, и Костю не пускаю. А что я могу сделать, мама? Я не верю в большие дела! Мне кажется, все они… как это сказать? – «от лукавого» что ли. Вот в тунеядство моё я верю! – продолжал он, улыбаясь от души. – Верю в лес, в огород, верю даже в строительство зимнего дома – надо только отклониться от тунеядства и чего-нибудь подзаработать.

На кухне, у окна, он сложил руки биноклем и, прицелившись, различил на вымытом асфальте улицы розовый фантик. Затем медленно поднял «бинокль» и посмотрел вперёд и вдаль.

– Ну что, видно что-нибудь? – поинтересовалась мама, садясь за накрытый стол.

– Ещё бы! – сказал Иван.

Над неровным забором домов, небольшую полоску заняв у неба, светло зеленели тополя, их сменяла дымчатая синева туч.

И он повеселел снова. Лето, ещё не вступив в права, издали поддерживало его. В дачной зелени Иван надеялся отмыться ото всех неясностей и больше не прикасаться ни к чему, что лежит за пределом главных жизненных обязательств. Никаких институтов, Жень, Маш, Фолькеров. «Ну а как не прикасаться? – тут же подумал он. – Что, и Костю выгнать?» Выгнать Костю было нельзя, он входил в Главное. А значит и всё, что он притащит с собой, придётся пустить в дом. И всё-таки, Иван решил крепко положиться на лето.

В последние дни апреля, с лёгкой душой отпустив персонал на майские праздники, он поехал на дачу. Шины хрустели по лужам, затянутым утренней льдинкой. Родственники остались дома. Дедушка рвался присмотреть за работой внука, но его удержали, и Иван приступил к стройке один.

Он начал с того, что вытащил раскладушку, настелил курток, чтоб над студёной землёй не мёрзла спина, и пролежал под небом до обеда. Птицы пели над ним лучшие песни земли, и ни у одного из соседей не заводили музыки.

А потом за забором протрубил грузовик – привезли заказанные накануне материалы. Пришлось подниматься и объявлять сезон строительных работ открытым.

«Что же они такие длинные! Хоть бы в половину!» – негодовал Иван, таская на плече прогибающиеся доски, и до вечера еле успел всё разместить под навесом.

В тот день, не считая дневного блаженства под небом, было ещё много такого, ради чего стоило жить долго.