Рад, почти счастлив…

Воздух этот, набитый водяной пылью, был вреден для детских и стариковских лёгких. Ни с Максом, ни с бабушкой Иван не гулял.

А затем подморозило вновь. По дворам наросли ледяные горы. На одну такую гигантскую полосу льда Иван играючи встал – как если б она была естественным продолжением дороги – и посыпался вниз, чувствуя себя ветром и снежной крошкой. Наверно, всё бы кончилось хорошо, если б он вовремя разглядел в конце горы трамплинчик и успел бы присесть.

Хирург, к которому он пришёл с распухшей ладонью, удивился, где так славно он вышиб палец. «На горке!» – счастливо объяснил Иван. Его радость немного померкла, когда он обнаружил на ладони жёсткую повязку.

– Ну что? – сказала Оля, со злорадством разглядывая травму. – Как с тобой ребёнка отпускать, если ты за собой усмотреть не можешь? Больше Макса не получишь!

Но Иван не расстраивался, потому что испокон веку в его дружбе с Олей присутствовал волшебный перевёртыш. Всякий раз, когда она насмехалась над ним, он слышал в её голосе жгучее одобрение.

И на этот раз Макс никуда от него не делся. Вдвоём они гуляли по бережку, Иван – с забинтованной рукой без перчатки, – и фантазировали о лете. Летом весь канал будет осыпан флажками яхт. Хотя, на что им виндсёрфинг? Вот растает лёд – они угонят из яхтклуба обыкновенную лодку… ну пусть не угонят, возьмут под залог…

Иван говорил и видел зелёную точку мая, растущую на глазах, как поезд.

– Это уже скоро, – обещал он. – А в августе, Макс, мы с тобой слетаем к Андрюхе, на остров Гозо. Он купил себе дачу, очень далеко от всех – от родителей, от друзей. И оправдывает себя тем, что все смогут летать к нему на море. Вот мы и полетим.

Из приоткрытой двери в её комнату светило и дуло. Он подошёл, толкнул рукой твёрдый лист дверной обложки и шагнул в солнечное содержание. Распахнутые окна маминой спальни сверкали, как морская вода, и разбрасывали по стенам солнечных зайцев. Ольги Николаевны не было – ни на кровати, ни у трюмо, ни в шкафу, куда Иван заглянул, желая проверить – не исчезли ли вместе с ней её вещи.

– Мама! – крикнул он, подбегая к окну – и сразу увидел её – во дворе без шапки, в распахнутом, по-школьному коротком, белом пальто и весенних полусапожках. Она стояла на шпильках среди жемчужного месива льда и беседовала с какой-то тепло одетой дамой.

– Мама! – окликнул он ещё раз, подавшись чуть ли не по пояс в окно.

Ольга Николаевна взглянула и помахала перчаткой.

– Иду! – аукнула она.

Через пару минут Иван открыл ей дверь.

– Какое безобразие! – сказала Ольга Николаевна, стряхивая на руки сына пальто. – От этих веществ, которыми они посыпают снег, у собак отравления! Они же всё это нюхают, лижут! Мне женщина рассказала, у её спаниэля вся кожа на лапах облезла.

Иван повесил пальто и прошёл за мамой на кухню.