Развод. Расплата за обман (СИ)

Которая не хочет тебя видеть, да и слышать, в принципе тоже. Может, у меня убогая фантазия, но действую сейчас я от всего сердца и надеюсь, что этот букет хотя бы немного порадует мою жену.

Пока цветы собирают, мне даже удается впервые за два дня поработать нормально, хотя Мира все еще фоново присутствует в моих мыслях. Но я снова ощущаю слабую надежду, что мы сможем вместе преодолеть все проблемы. Да, мы не смогли сохранить ребенка. Да, мой брат Владик умер еще маленьким. Но в мире есть еще миллионы разных вариантов того, как нам стать родителями, в конце концов, никто не отменял суррогатную мать. Деньги на нее найти — не проблема, это вообще последнее, что меня волнует, пока бизнес процветает и дает плоды.

Под конец дня звонит курьер, я отвечаю, думая, что смогу, наверное, заехать после к Мире, и если не остаться с ночевой в собственном доме — что выглядит довольно глупо, — то хотя бы просто поужинать с ней. В конце концов, разве не в этом мы клялись друг другу на свадьбе?

Быть в горе и радости.

Но слова курьера заставляют меня снова ощутить себя на пике страха.

— Простите, цветы тут привез по адресу, но никто трубку не берет и в домофон не отвечает.

— Бл… — выдыхаю, представляя все самое страшно, — буду через пятнадцать минут. Цветы оставьте у консьержа.

Я вылетаю из кабинета, едва не сшибая дородную женщину — главного бухгалтера, и мчу мимо лифта, в два прыжка перекрывая лестничные пролеты. Не могу остановить буйное воображение, рисующее Миру в крови и без сознания, и я кляну себя, что зря не дал ей отлежаться в больнице под наблюдением врачей. Да, я хотел, чтобы она приходила в себя дома, но черт возьми, когда я рядом!

Дорога не отпечатывается в памяти, и прибываю я раньше, чем обещал курьеру, впрочем, в напоминание о нем — только огромный букет розово-голубых цветов в светлой корзине, возвышающийся на стойке консьержа.

Бурчу ему, что не сейчас, и бегу домой с ключами на готове. Вот только от нервов и волнения в замочную скважину попадаю раза с пятого, когда уже собираюсь просто начать вышибать дверь плечом.

— Мира! Мира, детка, ты где?

Я залетаю внутрь, не стаскивая обуви, пробегаю по всем комнатам, но ответом мне лишь тишина, разрываемая глухими ударами моего сердца. Я заглядываю в душ, в кладовку, под кровать, даже, черт возьми, высовываюсь с лоджии, разглядывая асфальтированный пятачок под нашими окнами.

Миры нигде нет. Ее мобильный телефон лежит на столе, показывая десятки разных уведомлений. Беру его в руки, вижу пропущенные.

Раньше я был записан «любимый мой», романтично, может, даже наивно, но было приятно. А сейчас — я превратился в «Соболевского», и мне кажется, что меня только что выписали нахрен из сердца любимой женщины без права на последнее слово или амнистию.