Рецепт красивой смерти

– Потому что вы в тот момент находились в машине, а машина – как раз напротив входа в здание отдела, – пояснил Гуров. – Итак, вы видели этого мужчину?

– Нет, не видел, – ответил Дорожкин и, переведя взгляд с фотографии на Гурова, добавил: – Если бы видел, то не забыл бы. Я весь тот день прекрасно помню, до мелочей. Закрываю глаза и вижу. Открываю – снова вижу. Знаете, почему я сидел там, на парковке, почему не уехал, как все мои коллеги домой? Да потому, что впал в ступор, как статуя мраморная, как соляной столб. Тошно мне было от самого себя, от несправедливости жизни. Да, да, я ведь тогда считал, что жизнь со мной несправедливо обошлась. Знать бы, как все обернется, небось радовался бы и небеса восхвалял за то, что дают мне возможность на своих ногах ходить. Но нет, я был небесами недоволен. Вот насколько глупы люди.

– Вы были расстроены из-за своего племянника? – спросил Крячко.

– Докопались? Конечно, докопались, иначе и быть не могло, – криво улыбнулся Дорожкин. – Странно еще, что так долго молчали. Хотя, думаю, это не от вас зависело. Начальник мой, Виктор Степанович, постарался. Ему тоже не нужно было, чтобы известие о моем племяннике в верха просочилось. Что ж, задавайте свой главный вопрос – не я ли того Взрывателя в отдел провел? А может, на этот раз вы подозреваете меня? Фотка – это так, для затравки, чтобы бдительность усыпить?

– Ждали, что вас подозревать будут? – спросил Гуров.

– Тогда, после взрыва? Нет, не ждал. Смерти я ждал, в этом и заключалось все мое ожидание. – Лицо Дорожкина сморщилось, по щеке потекла слеза, но вытереть он ее не мог. – Да ладно, это дело прошлое. Смерть не пришла, тюремный срок тоже мимо пролетел, и даже обвинений мне никто не предъявлял. Свои же парни помурыжили, да и то больше для проформы. Они-то не верили, что я мог на такое пойти, даже ради сестры и племяша. А я вот все думаю: предложи мне тогда кто взорвать, к чертям собачьим, хранилище вещдоков, устоял бы я перед соблазном? Может, и не устоял бы. Кровь, она ведь не вода, какой-никакой, а все же племянник. Сестру жалко было до слез. Как она убивалась тогда, как в ногах у меня валялась, молила спасти драгоценного сыночка, а я стоял в ее гостиной и блеял как баран: не в моих силах, не в моих силах. А знаете, что самое ужасное? Я вот все думаю: сделай я тогда то, что требовалось, поддайся порыву, и никакого взрыва бы не было! И парни живы бы остались, и я в это долбаное кресло не попал бы.

Гуров и Крячко переглянулись. Казалось, Дорожкин говорил сам с собой, но сквозь сумбур его тирады проглядывало что-то, что словами не назовешь, а лишь интуитивно почувствуешь. Гуров дал знак Крячко молчать, боясь спугнуть момент.