Родовое проклятье

 – Владимир Дмитрич, вы уж, побойтесь бога, не уезжайте! Ведь это чудо небесное, что я вас тута встретил, а то бы ищи снова ветра в поле! Куда же вы исчезли-то? Ведь пять лет, шутка ли? И ни слуху ни духу… Что с имением-то будет, с делами, с хозяйством? Воруют ведь, проклятые, я за всем уследить не могу, да и как без хозяев-то?.. Без хозяев, сами знаете… Даже завещание батюшки вашего так невскрытое в конторе, в городе, и лежит, без наследников как вскрывать-то? Ох, слава богу, что вы объявились! – Старик вдруг бухнулся на колени прямо в грязный, коричневый снег и истово закрестился на недалекую церковь. Через его голову Владимир видел маячившего в двух шагах Северьяна с вопросительной гримасой на лице. Владимир сделал ему знак приблизиться. Молча поднял с колен Фролыча, отряхнул старика от снега и сумрачно сказал Северьяну:

– Сдавай билеты. Мы едем в Раздольное.

– Да, и я прямо так ему и сказала! Прямо так и провозгласила: «Если эта бесталанная дрянь будет играть Офелию – я застрелюсь прямо перед домом губернатора! А все знают, как их превосходительство благосклонно ко мне относился и какие букеты изволил присылать к бенефису! Скандал будет страшнейший, безобразный, вам не спасти труппу и не собрать сборов! И если бы вы слышали, что эта скотина мне ответила!.. Нет, не могу это повторить, не могу, не могу…

С авансцены, где вокруг примы Купавиной столпились актрисы на выходах и комические старухи, донеслись великолепно исполняемые рыдания. Софья невольно поморщилась; посмотрела на сидящую напротив Мерцалову, ведущую драматическую актрису труппы: молодую женщину лет двадцати шести, с темным цыганским лицом и большими черными глазами. Мерцалова чуть заметно кивнула в сторону Купавиной, горько и насмешливо усмехнулась и снова перевела отрешенный взгляд на пыльную декорацию к «Ричарду III». Мадемуазель Мерцалова была на шестом месяце беременности, и мешковатое коричневое платье из дешевой саржи оказывалось не в силах это скрыть.

– Господа, господа, все по местам! Где Гамлет? – раздался отчаянный голос антрепренера Гольденберга, и статистки, как вспугнутые птицы, кинулись врассыпную. – Гамлет! Гамлет! Василий Львович, ну вы же меня без ножа зарежете! Последняя репетиция, Лаэрт в запое, Офелия не знает роли, а Гамлет изволит являться с похмелья! Первый спектакль после Великого поста – и такой конфуз! Ей-богу, брошу, брошу все и уеду в Бессарабию пшеницей торговать!

– Вот-вот, самое место, – не очень тихо произнесла Мерцалова, не поднимаясь с места.