Родовое проклятье

Во сне ей виделись давно покинутая Грешневка, комнаты родного дома, Анна, Катя – веселые, смеющиеся, беззаботные, какими Софья их и не знала никогда, – и Владимир, стоящий перед ними в раннем свете встающего солнца и весело читающий любимые Софьины стихи:

Это был ясный, радостный сон, каких Софья не видела с самого детства, и поэтому, открыв глаза, она сразу же вспомнила о письме и со страхом подумала: было ли оно или это тоже отрывок сна? Но письмо было здесь, в ее руке, смятое, залитое ночными слезами, и Софья сразу же перечла, улыбаясь, первые, местами перечеркнутые, несмелые строки: «Любезная Софья Николаевна…»

Марфа в переднике возникла на пороге гневным ангелом.

– Встали, стало быть? Проснулися? Не емши ни пимши бумажки читают. А сколько часу, ведаете?

– Нет… – блаженно потянулась Софья, откидываясь на измятую подушку и глядя на Марфу счастливыми и сонными глазами. – А что, поздно?..

– Поздно?! – вскипятилась Марфа. – Да уж пятый час! Темнеть начало! Из театра за вами дважды спосылали, так я насмерть на пороге встала – не пушшу, говорю, почивает, измотавшись вчерась, да и…

– Ой! Боже мой! – Софью словно пружиной сбросило с кровати. Спрыгнув на пол, она бестолково заметалась по комнате, хватая то платье, то ботинки, то еще не просохший со вчерашнего дня пуховый платок. – Боже мой, Марфа! Премьера! Офелия! Господи, я опаздываю! И роль не прочитана… Марфа, черное платье давай! Живее, живее, как ты копаешься всегда!

– Вот-вот… Вам бы только скакать… – Марфа тяжело топала по горнице вслед за барышней, ловко подсовывая ей нужные вещи и на бегу затягивая шнуровку. – Что, кушать, стало быть, опять не станете? Вот помяньте мое слово, так в омморок и падете посреди этой вашей Афельи ногами вверх, кому хорошо будет? Да хоть ситный в карман суньте, мягенький, в тиятре сжуете! Да на улице есть не смейте, застудитеся! Да что ж это за наказанье небесное, сейчас и умчалась, как ветер вольный!

И действительно, Софья была уже за дверью: только белый платок промелькнул под окном да скрипнул снег в палисаднике под быстрыми ногами. Марфа вздохнула, села, подняла с пола упавшие листки писем и долго, сердито разглядывала их, поворачивая и так и эдак. Затем сердито сплюнула, проворчала: «Вот ведь коровища безграмотная, дура…», сунула оба письма за пазуху и, накинув шушун, пошла к жившему через два дома дьячку. Все, что касалось ее барышни, Марфа, по ее собственному глубокому убеждению, должна была знать от начала и до конца.

До самого театра Софья бежала сломя голову. Прохожие удивленно уступали дорогу, видя несущуюся навстречу взбудораженную юную особу с зелеными безумными глазами, в сбившемся на затылок платке и распахнутом полушубке, из-под которого виднелось кое-как застегнутое платье.