Родовое проклятье

Мартемьянов лежал на диване, задрав ноги на подлокотник; услышав шаги, мгновенно, как животное, вскочил, одернул сюртук. Разглядев в полумраке вошедшую, спросил:

– Ты, Марья Аполлоновна?

– Я, Федор Пантелеевич, – спокойно ответила та. Подойдя к столу, села без приглашения, сняла мокрые перчатки, подняла на купца лихорадочно блестящие глаза. – Что ж, я, что обещала, сделала. За тобой дело.

– Что с Софьей? – помолчав, спросил он.

– Не бойся, топиться не побежала, – хмуро усмехнулась Мерцалова. – Лежит у себя, рыдает… пока. К утру успокоится, подумает и даст согласие. Она умная девочка, хоть пока и неопытна. Все правильно поймет. Вот еще, держи. Как обещала.

Расстегнув сумочку, она вытащила пять распечатанных писем. На каждом из них четким почерком Владимира Черменского было написано: «Ярославль, Театральный переулок, дом Свекловой, для Софьи Николаевны Грешневой».

– Это – все, что он ей писал. За два месяца.

– И ни одного ты не упустила? – почти восхищенно спросил купец, прижимая письма тяжелой ладонью. Мерцалова пожала плечами:

– Не много стоило труда. Софьи почти не бывало дома: спектакли, репетиции, вечера… Марфа ее тоже все по работам бегала, а я… почтальона ловила за забором. Он их все до одного мне и отдал. Вот только самое первое я пропустила… Но ты, Федор Пантелеевич, зря не беспокойся: я Софье такую записку от него показала, что она теперь и посмотреть не захочет на него.

– Откуда взяла? – хмурясь и недоверчиво глядя на Мерцалову, спросил купец. Та снова дернула плечом. Помолчав, сказала:

– Не твоя забота. Я все, как ты сказал, исполнила. Ну?

По-прежнему не сводя с актрисы взгляда, Мартемьянов вынул портмоне. Белый тысячный билет лег поверх писем Черменского на стол. Мерцалова не спеша взяла его, спрятала в сумочку. Встала, сухо сказала:

– Прощай, Федор Пантелеевич. Бог тебе в помощь.

– Прощай, – не глядя отозвался тот. В этот миг в дверь постучали. Приглушенный голос коридорного возвестил:

– Записка для господина Мартемьянова! Сей же минут доставить велено!

Быстрыми шагами купец подошел к двери: Мерцалова едва успела шагнуть в сторону. Мартемьянов тут же вернулся, на ходу разворачивая письмо, поднес к пламени свечи лист бумаги с неровными косыми строками, и пристально всматривающаяся в лицо купца Мерцалова увидела, как дернулся желвак на его скуле. Опустив письмо и в упор глядя на актрису, он медленно и почти испуганно сказал:

– Вот… согласна она, Сонюшка-то. Пишет, что хоть сейчас готова… Господи милосердный…

Мерцалова молча встала и, забыв на столе перчатки, быстро вышла в коридор.

У подъезда гостиницы она села в экипаж дожидающегося ее извозчика, пролетка мягко тронулась с места, копыта лошадей негромко застучали по мостовой.