Родовое проклятье

Владимир ошеломленно переспросил:

– Янина Казимировна, вы… что такое вы говорите?

– Тяжко жить со стариком, Володенька, – так же спокойно, даже как будто весело сказала она, не отрывая взгляда от залитого луной пруда. – Вы не женщина, и вам этого не понять. И говорю я вам это совершенно напрасно, и жалеть меня не надо. Но, может быть…

Договорить она не смогла: Владимир упал на колени. Давешний жар поднялся могучей волной, захлестнул голову, заколотился в висках, и даже холодная, влажная от росы ткань платья, в которую он уткнулся лицом, не смогла охладить горящего лица. Ледяные, мокрые руки обхватили его плечи, он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Володя, что вы… Володенька, как можно… Увидит кто-нибудь, Езус-Мария… Ах, нет, не здесь, боже мой, не здесь… – словно сквозь сон слышал Владимир испуганный, умоляющий шепот Янины, когда нес ее на руках через серебряный мокрый сад, не успевая отводить бьющие по лицу ветви и не думая о том, что будет, если навстречу попадется кто-нибудь. К счастью, никого не попалось. Владимир не помнил, как миновали веранду, темные сени, как оказались в комнате Янины с открытым окном, с кружевным узором из теней и лунных пятен на полу, со сладко пахнущими розами в хрустальной вазе; не помнил, как раздевался, как она успела выскользнуть из промокшего насквозь платья. В памяти осталось лишь запрокинутое, прекрасное лицо Янины с бегущими по нему слезами, полуоткрытые губы, дрожащие ресницы, сквозная рубашка с тяжкими грудями под ней, с темной ложбинкой между ними, ее прерывающийся шепот и мольбы: «Скорее, ради Божьей Матери, скорей… Он может прийти…» И луна, уплывающая за сад, и сквозняк, всколыхнувший занавески, и упавшая на пол, среди теней и пятен света, смятая рубашка.

Уже под утро, когда светало, Владимир прошел по пустому дому в свою комнату, держа в руках сорочку, навзничь повалился на нерасстеленную кровать и заснул – мертво, без сновидений, словно упав в колодец. И почти сразу же проснулся от бьющего в глаза солнечного луча и оклика прислуги из-за двери: «Владимир Дмитрич, завтракать извольте!»

Войдя в залитую золотым светом столовую, Владимир сразу же увидел Янину. В кисейном утреннем платье она сидела за столом напротив мужа и разливала чай. Увидев застывшего на пороге Владимира, она улыбнулась и весело сказала:

– Как вы поздно сегодня, Володя! Садитесь чай пить.

Он сел, восхищаясь ее самообладанием и ужасаясь ему. Самому Владимиру казалось, что у него все написано на лице, смотреть на отца он не мог и даже с Яниной не решался заговорить. Неловко сев, Владимир придвинул к себе тарелку с булками, откусил, не почувствовав вкуса. Не поднимая глаз, он чувствовал на себе взгляд отца.