Родовое проклятье

– Не отпущу, – серьезно сказал купец, останавливаясь прямо перед Владимиром и в упор посмотрев своими черными, без блеска, глазами из-под тяжелых век. – Сам видишь, молодцам моим до твоего вора далеко еще.

– Этому надо довольно долго учиться, – сдержанно возразил Владимир. – Неделя – очень небольшой срок.

– Тебе лучше знать. Только у нас с тобой уговор был – пока не выучатся. Помнишь?

– А раз помнишь, то и не знаю я, что делать с вами, – озабоченно сказал Мартемьянов, вновь принимаясь ходить по горнице. – Время-то идет, ехать мне надо. К Макарию. Я так думаю, Владимир Дмитрич, что я вас с собой заберу. И тебя, и Северьяна твоего. Вы мне в пути и охрана хорошая будете, и медведят моих доучите с божьей помощью. Ну, согласен, что ли? А на обратном пути в Калугу проедемся, у меня фабрика там, я тебя в твой тиятр и возверну.

– Я тебе, Федор Пантелеевич, слово давал, – сказал Владимир, вставая. – Стало быть, можешь и согласия не спрашивать. Поедем.

И, не дожидаясь, что ответит Мартемьянов, быстро вышел из горницы.

На другое утро еще до рассвета длинный обоз из двадцати телег пополз по серым в предрассветных сумерках улицам Костромы к большаку. Заспанные возчики дремали на мешках, клонясь шапками к коленям, тихо всхрапывали лошади, приминая копытами влажную от росы дорожную пыль. Позади обоза бежал небольшой табун лошадей. Северьян спал на возе с солью, закрыв лицо шапкой. Владимир рядом ехал верхом и не моргая смотрел на широкую спину Мартемьянова, едущего чуть впереди на высоком и сильном чагравом жеребце – том самом, на которого польстился, на свою голову, Северьян. Багровый край встающего из-за утесов Волги солнца играл на крупах лошадей и задках телег. Впереди уже была видна большая дорога к Макарьевскому монастырю.

Октябрь в Москве выдался мокрый и промозглый. Большой запущенный сад вокруг Мартыновского приюта для девочек весь шумел от ветра, гоняющего между кленами и вязами мокрые листья. С неба, покрытого тяжелыми тучами, непрерывно лил дождь, копыта извозчичьих лошадей чмокали по грязи и лужам, на крышах церквей неподвижно сидели взъерошенные, мокрые галки. Сам приют – серое здание без украшений за глухим забором – казался от этой погоды еще более неприветливым и мрачным. В парке никого не было: в этот час в классах шли занятия. Учились здесь немногому: грамоте, арифметике, закону Божьему и церковному пению. Эти знания никак не аттестовывались, и в классах даже не выставлялись отметки, поскольку Мартыновское заведение считалось ремесленным и гораздо больше времени и внимания здесь уделялось шитью, вязанию и вышиванию. Здесь содержались девочки от семи до семнадцати лет, в основном из низших сословий – деревенские сироты, дочери обанкротившихся купцов и фабричных рабочих.