Родовое проклятье

Я-то ведь тож прикидывал, что уж больно эта наша задумка худо слатана. Человек, ежели топиться вздумает, одежу скидавать не станет – зачем? Прямо в чем есть и сигает… А видать, крепко барышня его зацепила! Не хужей, чем вас…

Отвечать Владимир ему не стал, но в тот же вечер, встретившись с Мартемьяновым за самоваром, сказал купцу:

– Федор Пантелеевич, я ухожу.

Мартемьянов молча, вопросительно и, как показалось Владимиру, недобро посмотрел на него, отхлебнул из стакана, ничего не сказал. Молчал и Владимир. Подошедший половой подал ему дымящийся стакан чаю, вчерашний калач. Владимир уже принялся за еду, когда Мартемьянов спросил:

– Что ж так? Я думал, Владимир Дмитрич, что останешься ты.

– Ни к чему мне оставаться. – Владимир прямо посмотрел в сумрачное, темное лицо купца. – Я свое слово сдержал, твоих молодцов мы с Северьяном выучили, теперь каждый в одиночку пятерых может раскидать. Стало быть, в расчете.

– Стало быть, так, – подтвердил купец. Допил чай, перевернул стакан, шумно вдохнул. – Фу-у, грехи наши тяжкие… Зря, Владимир Дмитрич. Оставался бы. Я тебе б жалованье хорошее положил. Ты, вижу, человек образованный, да и честный к тому ж, не то что мои молодцы. Меня – и то не боятся, так и норовят в карман поболее прибрать… А ты, я вижу, не таковский. Подумай. Хорошее дело предлагаю.

– Спасибо, Федор Пантелеевич. Я уже все решил.

– Что ж, гляди сам. – Мартемьянов встал, прошелся вдоль стола, заложив большие пальцы рук за пояс. Его голова в свете керосиновой лампы отбрасывала на стену большую, лохматую тень. – Расчет прямо сейчас тебе дать?

– Тады завтра, с утра.

– Хорошо. – Владимир встал, чтобы уйти, но Мартемьянов вдруг удержал его за плечо. Остановившись, Владимир увидел совсем близко его лицо, на него пахнуло кислым запахом вчерашнего перегара. Внутри слабо задрожало предчувствие недоброго.

– Что ты, Федор Пантелеевич?

– Скажи-ка… – Мартемьянов не выпускал его плеча, смотрел в упор. – Ту девицу помнишь ты?

– Да ту… Грешневу. Софью. Дворянку нищую из-под Юхнова. Которая в кабаке мне песню пела, а потом в Угру сиганула, лишь бы со мной не ехать. – С крайним удивлением Владимир уловил в голосе купца обиженные нотки. – Ведь хороша была, верно?

– Я ее плохо помню, Федор Пантелеевич, – осторожно заметил Владимир.

– А я, верно, и помирать буду – не забуду, – хрипло сказал Мартемьянов. – Видит бог, всяких видал, всяких любил, но вот такой… чтобы пела так… Чтобы в реку кидалась… А ведь хороша была! Я б на нее ничего не жалел! Все, что ни пожелала бы, – в тот же день бы имела! Прямо на квартеру бы приносили! Что ж она даже поговорить со мной не схотела? Неужто так рылом не вышел?!

– Я полагаю, она была очень испугана.