Роковые письма

Разве вы не нашли у Сергея Леонидовича любовных писем?

— Извините, Мария Петровна, — вздохнул Решетников. — Но в архиве покойного Соколова не было обнаружено ни единого письма от баронессы фон Берг. Только… ваши.

Девушка вскрикнула от неожиданности. А Решетников лишь молча развел руками. И вид у него при этом был отчего-то виноватый.

Лишь когда они очутились на дворе, свежий и пряный воздух марта сделал свое дело. Первым делом Маша, конечно же, дала волю чувствам. Едва они вышли за ворота, где темнела подтаивающая санная колея, как она разрыдалась в присутствии Решетникова, нисколько не беспокоясь о приличиях и условностях.

И поразительное дело: рядом с этим человеком даже страдать и плакать оказалось удивительно легко и естественно. И вовсе не так, как наедине с собственным отражением в зеркальце — верным, но, увы, безмолвным и равнодушным свидетелем ее девичьих горестей и переживаний. Маша и представить не могла, что сумеет так скоро успокоиться.

Они неспешно шагали по косогору, усеянному бесчисленными следами заячьих побежек и крестиками вороньих лап. Маша тихо рассказывала, как баронесса Амалия фон Берг впервые обратилась к ней с необычной просьбой. Как уговаривала, как убеждала; как диктовала первое послание. И бедная девушка, затаив дыхание, выводила собственный вензель под письмом, страстно повествующим, увы, о чужой любви.

— А я-то, — улыбалась она сквозь еще не просохшие слезы, — приняла вас за майора. Точно он приехал сюда под чужим именем, инкогнито. Чтобы… чтобы…

— Вам ветер дует в лицо, Машенька, — улыбался в ответ Решетников, — оттого, должно быть, и глаза слезятся…

— А я-то, — качала головою девушка, еще больше подставляя лицо веселому мартовскому ветру, — думала, что вы специально испытываете меня. Оттого и строку прямиком из письма вслух произнесли, дабы… дабы…

— Возьмите платок, сударыня, — тихо отвечал Владимир Михайлович, — вам щечки обморозит. Да и губки обветрит.

И удивительное дело: при этом оба понимали друг друга, каждую фразу, каждое словечко, любой невысказанный намек или радостный блеск глаз — все было им понятно, ясно и легко объяснимо. Потому что стояла весна, и оттого так звонко перекликался радостными птичьими голосами сладкий воздухом март. Даже сереющий снег по обочинам тающей колеи казался влюбленным чистым белоснежным покрывалом на пиршестве любви. На лучшем застолье души и сердца, какое только бывает с человеком в длинной и, в общем-то, чего греха таить, весьма однообразной череде праздников жизни.

— Что же теперь будет? — спрашивала Маша, зачарованно глядя в глаза Владимира Михайловича.