Сдавайся, это любовь…

Вот я и задаю тебе вопрос, малыша, – взял её холодную ручку, прижался губами и уложил себе на колено. – Какова твоя конечная цель? Ты ж работаешь, наверное, больше меня. Только и слышно: Курочкина там, Курочкина сям… Ну?

– Я хочу выбраться из города, – Люся вдруг закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла. – Мечтаю выращивать пионы, крутить компоты и встречать закаты у костра, обернувшись в плюшевый плед. Когда всё допекает, я закрываю глаза и представляю себе небольшой двухэтажный домик на берегу озера. Огромная зелёная поляна, по периметру – сливы, яблони, а вокруг дома тянется просторная терраса на деревянных колоннах.

Плетёную изгородь опутывает виноград, а воздух пропитан сладостью цветущих роз. Меня это успокаивает, Кирилл, – малыша сжала мои пальцы. – Там тихо, спокойно, а с соседнего участка слышатся голоса препирающихся соседок, не поделивших пограничную черноплодку. Почему ты это спросил? – Люся словно поняла, какой будет мой следующий вопрос, и распахнула веки.

– А теперь снова закрой глаза, малыша…

– Закрой, не ерепенься.

– Ты сидишь в пледе у костра. Огонь обнимает сухие поленья, в воздух выстреливают жирные искры, подсвечивая блескучие звёзды.

Протягиваешь руку… Вот и вопрос, малыша. Есть ли мне место на соседнем кресле в твоей идеальной мечте? Хочешь ли ты ждать меня с работы, будить в выходные, чтобы распилить мозг, что мы совершенно никуда не ходим, а потом проторчать в очереди Ашана два часа. Зато вместе… Ты будешь нервничать, постукивать каблучком, но потом положишь голову мне на плечо и выдохнешь. Есть ли в этой картинке место простому менту с ворохом проблем, с его дурацким характером и вечными качелями на погонах? Видишь ли ты меня на своей лужайке? Могу ли я срубить ту спорную черноплодку, чтобы соседки не орали и не тревожили сон нашей дочери?

Салон утонул в тишине… Шум города стих, исчезли голоса, нервные вскрики клаксонов дерганых водителей.

Двигал ногами на автомате, крутил баранку, отчаянно ожидая вердикта.

Мне вдруг стало так важно вдохнуть сладость тех роз, почувствовать аромат завтрака, услышать пение птиц… Я настолько погрузился в её мечту, что уже даже успел полюбить тех орущих соседок. Но черноплодку всё равно придётся спилить…

– Да, – закивала Люся, отщёлкивая ремень безопасности.

Она рванула ко мне, потянула руки, обнимая за шею, шептала, жгла горячим дыханием и смывала тревогу льющимися слезами. – Только не трожь черноплодку… Не трожь, Чибисов!

– Моя Чибисова… Моя…

Внутри было спокойно…

Нарочно искала истерику, сомнение, тревогу, но мне откликались только счастье и какая-то гармоничная тишина, в которой вдруг не оказалось вопросов. Ни одного…

И это так странно. Непривычно. Ново.