Секс и ничего личного (СИ)

Но он меня нашел и теперь говорит, что если я ему не помогу в еще одном деле, то он сдаст меня полиции. Что у него есть доказательства. А я не помогу, потому что я не могу этим больше заниматься Вив, не могу! Даже если были бы железобетонные гарантии, что это последний раз, все равно не могу.

— Твою ж мать… — выдохнуло мне в макушку.

Согласна. Исчерпывающе.

— Хорошо, — продолжил гросс Теккер. — А теперь давай все то же самое, но с начала и подробно.

Видимо, придется все же по кусочкам…

Рассказ выстраивался тяжело. Я не знала, с чего начать. С гибели родителей и с того, как дядя вызволил меня из детдома и как я была ему за это благодарна? С того, что оно началось с малого, он просил ему помочь в каких-то делах, и я была даже рада оказаться полезной, даже если просьбы казались мне немного странными? С того как Микк помог мне открыть на все глаза и что было дальше?.. Мысли путались, я скакала с одного на другое, но, кажется, в какой-то момент начала выстраивать всю разрозненную мозаику в цельную картину.

— Дядины просьбы… Поначалу они были простые и не предосудительные. Познакомиться и сдружиться со сверстником или сверстницей — ребенком нужных дяде людей. Получить приглашение в гости. Всё. Ничего ведь сложного, правда?

Шмыгнув носом, в вытерла слезы тыльной стороной ладони, и сжалась в комочек у Вива на коленях. Повторила с тяжелым вздохом:

— Ничего сложного. Ничего неблаговидного.

Было ужасно грустно видеть ту наивную себя. Грустно, больно и хотелось защитить того ребенка.

— Знаешь, мне не слишком-то нравилось с кем-то “дружиться”. Я и до детдома-то была не слишком общительной, очень медленно и осторожно сближаясь с другими детьми. А после детдома у меня резко повысилась потребность в одиночестве. Общие спальни, общие приемы пищи, общие игровые и учебные комнаты…

Мне в макушку хмыкнули — тепло и очень сочувственно. И обняли крепче. Эти объятия как бы говорили: “Я тебе сочувствую. Я тебя понимаю”, и мне становилось легче.

— Но мне все равно даже нравилось, что дядя просит меня о помощи. Это давало мне себя почувствовать нужной, понимаешь? Не бесполезной. Не обузой.

Я растерялась, не зная, как объяснить что чувствовала, свои мотивы. Я ведь не боялась, что дядя меня выбросит. Не считала, что он взял меня из милости. В моей голове все было логично: дядя забрал меня к себе жить, потому что я его племянница и он меня любит, все правильно, так и должно быть, мне не о чем переживать, дядя обо мне позаботится. Он сам мне об этом много раз говорил.

Но потребность оказаться полезной и страх, что окажусь недостойной этой любви, все равно подсознательно меня грызли.