Север и Юг

Губы, не так давно изогнутые в решительном сопротивлении, сейчас выглядели слабыми и мертвенно-бледными.

Первым симптомом возвращения к жизни стало легкое дрожание губ — беззвучная попытка заговорить, но глаза не открылись, и губы снова замерли. Вскоре Маргарет приподнялась на руках, огляделась и медленно встала. Гребень выпал из волос. Интуитивно стремясь уничтожить следы слабости и привести себя в порядок, она принялась его искать, хотя время от времени была вынуждена садиться и отдыхать. Склонив голову и безвольно сложив руки на коленях, она попыталась вспомнить подробности, повергшие в смертельный ужас, но так и не смогла, а поняла лишь два очевидных факта: во-первых, Фредерику угрожала опасность преследования и ареста не только как виновнику смерти человека, но и как недостойному прощения зачинщику корабельного бунта; во-вторых, ради его спасения она солгала.

Оправдание заключалось в том, что ложь спасла брата хотя бы тем, что выиграла драгоценное время. Если инспектор снова явится завтра, после того как почта доставит долгожданное письмо с сообщением о благополучном избавлении, то она — надменная Маргарет — унизится до позора и понесет горькое наказание, признав в переполненном зале суда, что «уподобилась собаке и сделала это». Ну а если полицейский придет прежде спасительного известия, если, как в завуалированной форме пригрозил, вернется через несколько часов… что ж — тогда придется солгать снова, хотя трудно представить, как после раскаяния и самобичевания удастся убедительно повторить однажды сказанные слова. Ничего, она справится — зато это подарит Фредерику еще некоторое время.

Размышления ее прервала Диксон: горничная только что проводила мистера Торнтона и зашла в кабинет, заметив приоткрытую дверь.

Торнтон едва успел пройти по улице десяток-другой шагов, как из остановившегося омнибуса вышел джентльмен и направился прямо к нему, на ходу вежливо приподняв шляпу. Это оказался инспектор полиции, которому Торнтон когда-то помог получить первую должность. Впоследствии он время от времени справлялся об успехах протеже, но встречались они нечасто, так что узнавание пришло далеко не сразу.

— Меня зовут Ватсон.

Джордж Ватсон, сэр. Когда-то вы…

— Ах да, вспоминаю! Что же, слышал, что вы становитесь знаменитым.

— Да, сэр, и за это я должен поблагодарить вас. Простите, что осмелился побеспокоить вас по незначительному вопросу. Полагаю, именно вы вчера выступили в роли мирового судьи и приняли показания того несчастного, который тем вечером умер в госпитале?

— Да, — ответил Торнтон. — Я выслушал и записал его бессвязное бормотани, и секретарь сказал, что это свидетельство совершенно бесполезное.