Шанс для злодейки

Однако, в отличие от него, чутьё меня ещё не подводило.

Чем дальше мы отходили от города, тем сильнее горбилась земля, вспухая холмами. То вверх, то вниз. Вроде и уклон небольшой, а раздражает и выматывает. Я спешилась вначале, но ощущение истекающего времени стало таким мучительным, что пришлось вернуться в седло. Мы ехали, пока сердце не толкнуло — здесь!

Я завертела головой. Справа, над макушками дубов, вдалеке виднелся дымок. Туда!

Спрыгнув на землю, я потащила за собой упирающуюся лошадь.

— Ну давай же, не упрямься! — пропыхтела я, налегая на повод. — Морковка, помнишь?

Кое как мне удалось затащить эту скотину под деревья. Лес в этой части рос не слишком густо, необхватные дубы душили более низкую поросль, так что и с конём можно было пройти. Хуже всего оказалась липкая паутина, вроде невидимая, но хорошо ощутимая на коже. Я влезла в неё в самом начале и теперь не могла отделаться от ощущения, что она всё ещё на лице.

Несколько холмов спустя я наконец-то услышала голоса — и затаилась. Приникла к земле, стараясь не шуметь, на полусогнутых перетекла к краю глубокой балки. В ней, меж безлесных склонов, раскинулся лагерь.

Я вглядывалась, пытаясь разглядеть хоть одно знакомое лицо. Прижала палец краю глаза и потянула.

Лошадиное ржание ударило в спину. Я обернулась, чтобы высказать этой скотине всё, что о ней думаю, и наткнулась на сэра Броуза. Вернее, на его колени, к которым прилагалось и всё остальное.

— Здрасьте… — Я вскочила на ноги. — Давно не виделись.

— Как вы нас нашли? — с подозрением спросил он. Посреди солнечного леса дознаватель был так же уместен, как похоронный венок на свадьбе.

— По зову сердца. — Без лишних предисловий я сунула ему в руки папку. — Здесь компромат на отца. Расписки, шифры… Сами увидите. Я знаю, что за банду он нанял, это Волки Приречья.

Несколько секунд мужчина изучал расшифровки писем, не издавая ни звука. Даже не уверена, дышал ли он в этот момент.

А потом поднял голову — и я впервые услышала, как он смеётся. Смех, который давно не использовали, совсем заржавел. Почти как городские ворота. В мрачном неподвижном лице проступило что-то человеческое.

— Повторюсь, — сказал он, захлопывая папку, — хоть от кого-то из придворных есть толк.

Город шумел и волновался. Огромный живой организм, каждая клетка которого устремилась к помосту на центральной площади. В дни казней помост стоял памятником скорби и бренности человеческой жизни, но сегодня радовал глаз. Всякий, кто стоял рядом, мог уловить запах свежераспиленной древесины, смолистый и тёплый. Поверх него ложился аромат цветов. Толстые стебли обвивали арку, по белоснежным лепесткам стекал густой нектар, благоухание которого перебивало даже запах выпечки с соседней улицы.