Шолохов. Незаконный

Грамотных на Дону и до революции было раз-два и обчёлся, а теперь, с исходом казачьего офицерства, они и вовсе перевелись.

В январе 1920 года большевики создали Верхнедонской окружной отдел народного образования с управлением в станице Вёшенской. Но и учителей тоже недоставало: они, как и медики, в большинстве своём ушли вслед за отступающими белыми отрядами.

Михаил съездил в окружной Вёшенский отдел образования и с горем пополам договорился о работе. Первая его должность – учитель по ликвидации неграмотности в хуторе Латышеве: три километра от Каргинской – туда, если помните, Дуняша Мелехова в отступ ходила.

Работать было непросто: ссылаясь на занятость, взрослые казаки учиться отказывались, но, мало того, и детей на учёбу не отпускали: скажут, к примеру, обуви нет – и всё. Советскую школу считали бесовской – в том числе и потому, что священники там больше не преподавали. Однако храмы были открыты. В отличие от центральных районов России, где инициаторами закрытия церквей зачастую выступали местные мужики, казаки были традиционно богомольны, посему рушить «объекты культа» здесь никому в голову не приходило.

Хотя вернувшиеся из Красной армии казаки могли поглядывать на всё это косо.

Последнее явление отца Виссариона в «Тихом Доне» случилось как раз в 1920 году: ему пришлось венчать демобилизовавшегося Михаила Кошевого и Дуню Мелехову, сестру Григория и покойного Петра, этим самым Мишкой и убитого.

«Как ни старался Мишка, как ни уговаривал невесту отказаться от венчания, – упрямая девка стояла на своём. Пришлось Мишке скрепя сердце согласиться. Мысленно проклиная всё на свете, он готовился к венчанию так, как будто собирался идти на казнь.

Ночью поп Виссарион потихоньку окрутил их в пустой церкви. После обряда он поздравил молодых, назидательно сказал:

– Вот, молодой советский товарищ, как бывает в жизни: в прошлом году вы собственноручно сожгли мой дом, так сказать – предали его огню, а сегодня мне пришлось вас венчать… Не плюй, говорят, в колодец, ибо он может пригодиться. Но всё же я рад, душевно рад, что вы опомнились и обрели дорогу к церкви Христовой.

Этого уже вынести Мишка не смог.

Он молчал в церкви всё время, стыдясь своей бесхарактерности и негодуя на себя, но тут яростно скосился на злопамятного попа, шёпотом, чтобы не слышала Дуняшка, ответил:

– Жалко, что убёг ты тогда из хутора, а то бы я тебя, чёрт долгогривый, вместе с домом спалил! Понятно тебе, ну?

Ошалевший от неожиданности поп, часто моргая, уставился на Мишку, а тот дёрнул свою молодую жену за рукав, строго сказал: “Пойдём!” – и, громко топая армейскими сапогами, пошёл к выходу».