Шолохов. Незаконный

По белу свету не шатался, как ты!

– Кто работал – сочувствует власти рабочих и крестьян, а ты с дрекольем встретил… К плетню не пустил… За это и на распыл пойдёшь!..

У старика наружу рвалось хриплое дыхание. Сказал голосом осипшим, словно оборвал тонкую нить, до этого вязавшую их обоих:

– Ты мне не сын, я тебе не отец. За такие слова на отца будь трижды проклят, анафема… – Сплюнул и молча зашагал. Круто повернулся, крикнул с задором нескрытым: – Нно-о, Игнашка!.. Нешто не доведётся свидеться, так твою мать! Идут с Хопра казаки вашевскую власть резать».

«Идут с Хопра» – это намёк на фоминских казаков; первое явление ещё не названного по имени Фомина в самой ранней прозе Шолохова.

Заявившись в одном из первых рассказов, Фомин добрёл до четвёртого тома «Тихого Дона».

Главное совпадение, однако, не в этом.

В рассказе все детали точные. В апреле 1922 года Донпродком командировал в Верхне-Донской округ отряд продагентов, который немедленно приступил к реквизиции хлеба и продуктов у казаков. Многие казаки отреагировали ровно так, как у Шолохова в рассказе и описано:

«По хуторам и станицам казаки-посевщики богатыми очкурами покрепче перетянули животы, решили разом и не задумавшись:

– Дарма хлеб отдавать?.

. Не дадим…

На базах, на улицах, кому где приглянулось, ночушками повыбухали ямищи, пшеницу ядрёную позарыли десятками, сотнями пудов».

Теперь Шолохову предстояло этот хлеб изымать.

В очередной раз банду Фомина смогли окружить только в середине марта 1922 года.

Григорий Мелехов, прибившись к дезертирам, останется с ними зимовать на острове и в последних числах марта узнает о конце Фомина от одного из спасшихся фоминцев, явившихся на остров.

«– Погуляли же мы, Мелехов, с той поры, как ты от нас отбился! И под Астраханью были, и в калмыцких степях… Поглядели на белый свет! А что крови чужой пролили – счёту нету.

У Якова Ефимыча жену взяли заложницей, имущество забрали, ну, он и остервенился, приказал рубить всех, кто советской власти служит. И зачали рубить всех подряд: и учителей, и разных там фельдшеров, и агрономов… Чёрт-те кого только не рубили! А зараз – кончили и нас, совсем, – сказал он, вздыхая и все ещё ёжась от озноба. – Первый раз разбили нас под Тишанской, а неделю назад – под Соломным. Ночью окружили с трёх сторон, оставили один ход на бугор, а там снегу – лошадям по пузо… С рассветом вдарили из пулемётов, и началось… Всех посекли пулемётами. Я да сынишка Фомина – только двое и спаслись. Он, Фомин-то, Давыдку своего с собой возил с самой осени. Погиб и сам Яков Ефимыч… На моих глазах погиб. Первая пуля попала ему в ногу, перебила коленную чашечку, вторая – в голову, наосклизь. До трёх раз падал он с коня. Остановимся, подымем, посадим в седло, а он проскачет трошки и опять упадёт.