Шолохов. Незаконный

Когда началась Гражданская, сын Шерстюкова от первого брака Константин пошёл к красным. Был в подполье. В 1919 году явился на белогвардейское собрание в Богучаре загримированным – с приклеенной бородой и усами. Костю арестовали. Владимир Николаевич пробился к нему на свидание. Тот успел шепнуть: вели, чтоб пожгли все бумаги. Евдокия Семёновна бросилась жечь – успела как раз до обыска. Но, даже не найдя ничего, Костю решили казнить.

Когда его и ещё одного подпольщика вешали, в станицу ворвались красные. Оказавшись у помоста, красноармейцы срубили обе верёвки – но второго откачали, а Костя уже умер.

Второй подпольщик пришёл потом к Шерстюковым и рассказал про обстоятельства смерти сына. После казни сына Владимир Николаевич пытался покончить жизнь самоубийством – точнее сказать: ударил гирей себя в голову.

Михаил многократно видел Костю, хотя разница в годах у них была слишком серьёзна. Куда лучше знал младшего брата его – Виктора. Тот был старше Миши на пять лет, но они удивительным образом сошлись, сдружились – совсем малый мальчонка Минька и подросток Витька.

Рос Виктор преспособнейшим парнем с отличными задатками, ему прочили карьеру учёного. В 1920-м он пытался разузнать обстоятельства смерти брата Константина, попал в руки контрразведки Добровольческой армии – и его казнили тоже.

Подкошенный двумя сыновьими смертями, Владимир Николаевич Шерстюков заболел и вскоре умер. После всего этого тётка Дуня вернулась, напомним, из Богучара в Каргинскую – чтобы не погибнуть от голода – и поселилась у своей сестры Анны, жены Петра Шолохова. Но и Анна в 1920 году умерла.

Юношей Шолохов был на многих похоронах и на многих могилах. Память его хранила бессчётные истории насилия и зла. Вот два старших добрых товарища его детства, Костя и Витя, – их убили, и теперь их нет. И только баба Дуня помнила, как её муж Владимир Николаевич просыпался ночами от ужаса: ему всё снился и снился сон, как он бежит за подводой, на которой увозят его старшего сына на казнь.

– Вижу – ты нашёл своё дело. Работай. Доверие Серафимовича надо оправдать.

Для отца – как для донского человека, в сущности, вросшего в казачий мир, казачью среду, – Серафимович, возросший на той же земле, из той же среды и дошедший до самых вершин, был абсолютным авторитетом, равным Горькому, Чехову, Льву Толстому.

В июле станет известно: Маша забеременела.

Сразу возник разговор о необходимости постройки собственного дома.

Похоже, в те летние недели Шолохов решил: ждать некогда – раз получились рассказы и повесть удалась, надо браться за роман про 1917 год. Будет роман – будет дом.