Шолохов. Незаконный

Той зимой, с 1932-го на 1933-й, Шолохов вдруг с недоумением отметит: «У меня создаётся такое впечатление, что “Поднятая целина” заслоняет “Тихий Дон”. – И сам же пояснит это неожиданное обстоятельство: – Она, правда, актуальнее».

Под конец 1932 года, 24 декабря, Шолохов подарит первую книгу «Поднятой целины» Горькому. В новогодние дни тот прочитает книгу залпом. Впоследствии он будет из раза в раз называть её крупнейшим литературным достижением из числа книг, написанных о современности и коллективизации, – правда, помещая в один ряд с Панфёровым, что Шолохова, конечно, коробило.

Мнение Горького об этой книге было больше политическим, чем оценкой художника. Безусловно, считая Шолохова одним из самых значительных в своём поколении авторов, Горький, повторим это прямо, так и не признал гений Шолохова, явно предпочитая ему ряд других авторов: старше Шолохова, но моложе себя – Сергея Сергеева-Ценского и Алексея Чапыгина. В письмах 1933 года он ставил выше Шолохова даже Владимира Зазубрина – автора романа «Горы» о коллективизации, писателя, конечно, крайне любопытного и своеобразного, но…

Горький мог втайне ревновать Шолохова к очевидной и всё больше разрастающейся народной любви – сродни любви к Есенину, которая Горького тоже с какого-то момента начала раздражать.

Мог видеть в Шолохове опять же ровно то, чего не любил в Есенине: культивируемую народность, нежелание контактировать с «мировой культурой». Ещё в Шолохове он мог подметить его не броскую, но слишком очевидную личностную независимость. Шолохов ведь не прислал Горькому свои первые книги. Не то чтоб из вредности не прислал – ему просто в голову не пришло. Но остальные-то – слали, почти все! Девять из десяти советских авторов сверялись по буревестнику, в том числе основные шолоховские, с позволения сказать, соперники – Леонов, Панфёров, Катаев, Весёлый…

Шолохов шёл безусловно от Льва Толстого, даже от Чехова, – но говорить о горьковском влиянии на его прозу можно лишь с большой аккуратностью.

Он мог воспринимать Горького как литературного руководителя – но как своего учителя и предтечу едва ли. Левицкая, будучи в гостях у Шолохова, сразу увидела на книжной полке, помимо Толстого и Тургенева, Бунина и даже Леонида Андреева – а Горького нет. И ни один мемуарист, разглядывавший немаленькую шолоховскую библиотеку, почему-то не упоминает о Горьком.

С точки зрения художественной, писательской, – особенно если говорить про изобразительный дар, – конечно же, Тургенев и Бунин, а ещё Пришвин, о котором Шолохов отзывался с восторгом, – ближайшие его предшественники. Но не Горький. Можно говорить о родственных образах представителей купечества – у того же Мохова имеются соприродные персонажи в горьковской прозе.